Глава 15. Лучший способ забыть бывшего — не вспоминать. Худший — встретить

После понедельника прошло четыре дня.

Я хочу сообщить, для тех, кто следит за моей бухгалтерией: четыре дня — это много. Четыре дня — это девяносто шесть часов. Девяносто шесть часов я ходила на работу, ела, спала (плохо), разговаривала с Евой по телефону, два раза не ответила маме (мама за это меня потом отдельно отчитала), и в каждую конкретную секунду этих девяноста шести часов очень-очень сознательно не думала об одном конкретном мужчине.

Это, как любой нормальный человек уже понял, эквивалентно тому, что я думала о нём в каждую конкретную секунду.

Артём вёл себя как Артём после понедельника.

Он не приходил в мой кабинет. Не звонил. Не писал. Не делал ничего такого, что могло бы быть истолковано как давление.

Зато он ждал.

Я очень хорошо знала, что он ждёт. Я это чувствовала спиной. Я это видела по его кивкам в коридоре — обычным, вежливым, но с чем-то очень спокойным в глазах. Я это чувствовала по его коротким «Полина» в начале каждого делового письма, которое он мне присылал.

Он ждал.

Он сказал «я подожду».

Он подождал.

Это была самая невыносимая форма давления, какую я когда-либо испытывала. Не давление действием. Давление терпением. Это, как выяснилось, гораздо хуже.

К пятнице я почти решила к нему пойти.

«Почти» — потому что в пятницу позвонила мама.

* * *

В субботу был день рождения Антона.

Антону исполнилось тридцать один. Антон отмечал в загородном доме у родителей. Антон сказал, что будут «свои» — то есть человек двенадцать.

Я приехала к двум часам.

В кедах. В джинсах. В толстовке с надписью на иностранном (мама всегда меня за неё ругает — мама считает, что приличной девочке нельзя ходить в одежде с надписями на иностранном, потому что «вдруг это слово неприличное, ты же не знаешь»; я тогда обычно говорю «мама, это слово „кофе“», и мама обычно отвечает «ну, может быть, у них это значит другое»).

За столом в саду — папа, мама, Антон, я. Уже сидел один незнакомый мне человек — высокий, тёмный, с приветливой улыбкой, по имени Игорь (другой Игорь, не мой Игорь, у этого Игоря была фамилия Лазарев и работал он с Антоном вместе).

Барсик уже был на своей табуретке. Барсик меня встретил взглядом — он, видимо, не одобрял, что я приехала в субботу, а не в воскресенье, потому что в субботу у него обычно был свой график.

— Полинка! — Антон обнял меня одной рукой. — Иди сюда, мелкая. У нас сегодня день рождения, у меня появилась смутная мысль повзрослеть, у мамы — пирог, у папы — настойка, у Барсика — оскорблённое лицо. Всё как обычно.

— С днём рождения, Антош.

— Спасибо, мелкая. Что подарила?

— Конверт.

— Полинка, я люблю тебя.

— Я знаю.

Антон у меня всегда был за конверт. Я ему дарила конверты ещё когда мы оба были подростками. Антон считал, что подарок имеет смысл только тогда, когда он переводится в конкретные действия в магазине. Я с ним была согласна.

* * *

К четырём приехали остальные.

В саду уже сидело пятнадцать человек — друзья Антона, коллеги, его университетская подруга Маша с мужем (Маша три раза за вечер посмотрела на меня и три раза не подошла, потому что Маша помнила, что у меня был Никита, а у Никиты теперь была другая, и Маша, видимо, не знала, как себя со мной вести). Тётушка Лариса. Дядя Юра. Соседи Григорьевы (которым папа всегда обещает баню «потом, обязательно»).

И в четверть пятого приехал Никита.

Я знала, что он будет.

Я знала это с пятницы, когда мама мне по этому поводу позвонила. Мама в трубку, очень нейтрально, сказала: «Полинушка. Будет много людей. Будет и Никита. Я тебе говорю заранее, чтобы ты могла отказаться, если хочешь.»

Я тогда подумала отказаться.

Я тогда подумала нет.

Я тогда сказала маме «приеду», потому что у меня в этой неделе был четверг, в который я сорок раз почти пошла к Артёму и сорок раз не пошла, и я в эту неделю решила, что от важных встреч я больше не убегаю. Если у тебя есть встреча с прошлым — ты идёшь. Это, я тогда подумала, был мой тест на взрослость.

Я планировала пройти этот тест.

Я уточняю, что я не была уверена, что я его пройду.

* * *

Никита вошёл в сад с букетом цветов в одной руке и тортом в другой — букет для мамы, торт для Антона. Никита всегда был джентльменом. Это было то качество, которого я в нём никогда не отрицала.

Никита поправился за два года.

Не катастрофически. Просто он перестал выглядеть как двадцатилетний студент, в которого я в свои почти шестнадцать влюбилась. Он стал выглядеть как тридцатилетний мужчина с приличной зарплатой и хорошей женой. У него теперь была морщинка между бровями. У него теперь были другие туфли. У него теперь был другой взгляд, в котором было меньше школьной самоуверенности и больше обычной мужской усталости.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду подумала одну вещь.

Я подумала: за что я тебя любила?

Я не могла вспомнить. Не потому что я забыла. А потому что то, за что я его любила тогда, было несовместимо с тем, чем стал тот же человек в двадцать семь. Это было два разных существа. Одно из них любила тогдашняя Полина. Другое стоит сейчас в саду моих родителей с букетом для моей мамы.

Это было хорошее понимание.

Я в эту секунду очень ему была благодарна.

Не за измены. Не за разрыв. Не за то, что он меня шесть лет любил по своей логике. А за то, что он сейчас стоит в саду и выглядит как обычный человек, и я могу на него смотреть без боли.

Это и есть, я думаю, настоящее прощение. Не «я тебе прощаю», а спокойствие. Когда ты на этого конкретного человека смотришь, и у тебя внутри уже ничего не падает.

* * *

Никита подошёл ко мне через двадцать минут.

Двадцать минут было его официальной разведкой обстановки. Никита поговорил с моей мамой, обнял Антона, познакомился с парой человек, выпил один бокал вина. И только потом подошёл ко мне.

Я стояла у мангала. Я официально помогала папе с шашлыком. Неофициально — я сжигала время и ждала, что Никита решит со мной заговорить.

— Поля.

Он один меня всегда так называл. Поля. Я ему один раз сказала, что меня это раздражает. Он сказал «Поля». Шесть лет он так меня называл.

Я очень спокойно повернулась.

— Здравствуй, Никита.

— Хорошо выглядишь.

— Спасибо. Ты тоже.

Это была ложь, кстати. Никита выглядел нормально, но обыкновенно. Я ему это сказала из вежливости.

— Поля. Я не знаю, как у тебя дела.

— У меня хорошо. Спасибо, что спросил.

— Антон говорил, что ты вернулась из Берлина.

— Вернулась.

— И как тебе тут?

— Никита, ты не Москву пришёл со мной обсуждать. Скажи.

Никита моргнул.

Никита, я заметила, не ожидал, что я так прямо начну. Никита помнил меня юной. У юной Полины не было привычки говорить прямо. У двадцатисемилетней Полины эта привычка появилась примерно в Берлине, на второй год работы.

— Поля. Я хотел извиниться.

— За что?

— За всё.

— Никита, «за всё» — это не извинение. «За всё» — это просьба к человеку, чтобы он сам себе придумал извинение и согласился с ним.

— Поля, я плохо вёл себя.

— Знаю.

— Я тогда не понимал.

— Знаю.

— Я тебе сделал больно.

— Я это уже пережила.

Никита смотрел на меня.

В его глазах я в эту секунду увидела одну вещь, которую я в нём не видела никогда раньше. Это была — сожаление. Настоящее. Не наигранное. Не «извини, я был молод». А настоящее — взрослое, медленное, скучное мужское сожаление о том, что ты в двадцать один год не понимал, кто перед тобой, и теперь ты в почти тридцать смотришь на эту женщину в саду и понимаешь, что у неё в глазах больше нет вопросов к тебе.

Никита тихо сказал:

— У меня сейчас тоже всё непросто.

— Никита, я тебя не хочу слушать про твоё сейчас.

— Поля. Я думал, может быть мы…

— Нет.

Я не дала ему закончить.

Я не дала, потому что я знала, чем заканчивается фраза, которая начинается с «может быть мы…». Я в своей жизни такие фразы слышала уже три раза. Они всегда заканчивались плохо для женщины, к которой они обращены.

— Никита. Слушай меня внимательно. Я тебе один раз скажу и больше я этой темы не подниму.

— Поля.

— Меня зовут Полина. Не Поля. Никита, мне сейчас двадцать семь. Тебе тридцать один. Между нами шесть лет, в которые мы оба прошли через большие изменения. Я не та девочка, которую ты помнишь. Ты — я не уверена в этом, и поэтому я не буду гадать — может быть, ты тоже не тот мальчик, которого помню я. Я тебе очень благодарна за наши шесть лет. Хорошие шесть лет. С плохим окончанием. Окончание — твоё. Хорошее — моё. Я ушла из этого с очень многим. Я никому за это не должна.

— Поля… Полина.

— Никита. Иди к Антону. У него день рождения. Поднимай тосты. Веселись. И, пожалуйста, не подходи ко мне больше с этой темой. Никогда. Это моя единственная просьба.

Никита посмотрел на меня.

Никита кивнул.

Никита очень тихо сказал:

— Я понял, Полина.

И пошёл к Антону.

Я осталась у мангала.

Я перевернула шашлык. Я очень профессионально перевернула шашлык — папа меня этому учил с десяти лет. Я перевернула все восемь шампуров, я проверила корочку, я сняла один кусочек на палочку и положила Барсику в его специальную миску у крыльца. Барсик это оценил.

Я в эту секунду чувствовала ничего.

У меня внутри не было ни боли, ни злости, ни обиды, ни тоски. У меня было только одно ощущение — спокойствие.

Я закрыла одну главу своей жизни.

Не сегодня — сегодня я её только в записи положила в архив. Закрыла я её, я думаю, в Берлине. На третий месяц одиночества. На первом свидании, на которое я пошла из любопытства, и которое закончилось тем, что я ушла рано, потому что мне хотелось спать. Тогда я поняла — у меня внутри уже нет места для драмы по поводу одного человека из подросткового возраста.

Сегодня я просто подтвердила то, что было правдой уже два года.

Это было облегчение.

* * *

К вечеру папа подошёл ко мне на веранде.

Я там сидела одна, в кресле, с кружкой чая. В саду уже зажгли гирлянды. Антон с друзьями пел что-то под гитару (он плохо поёт, но он считает, что в свой день рождения это его право).

— Полинушка.

— Да, пап.

— Молодец.

Я повернула голову.

— За что?

— Я видел, как ты с Никитой говорила.

— Пап, ты подслушивал?

— Полинушка, я отец. Это часть моей работы.

— Пап.

— Полинушка, я не слышал слов. Я видел лицо. У тебя было лицо женщины, которая закрыла главу. Я этим горжусь. Я не каждый день горжусь, я тебе сейчас это говорю, чтобы ты знала — сегодня я горжусь.

— Папа.

— Полинушка.

— Можно я тебя сейчас обниму?

— Можно.

Я встала. Я обняла папу. Папа меня обнял. У папы пахло хорошим коньяком, маминым шашлыком и старой кожаной курткой, в которой он ходил по саду уже двадцать лет.

Я в эту секунду подумала: я лучшая папина дочка в Подмосковье.

Это была, видимо, моя единственная честная мысль за день.

* * *

В одиннадцать вечера я выехала.

Мама дала мне с собой банку огурцов (Ева забрала прошлую, мне нужна была свежая). Папа дал коробку настойки с обещанием «употребить по необходимости». Антон обнял меня и сказал, как любит. Никита подошёл на прощание, кивнул издалека, не приближаясь, и я ему ответила таким же кивком.

Я выехала на трассу.

Москва впереди светилась длинной жёлтой полосой.

Я могла поехать домой.

Я не поехала домой.

Я поехала через центр.

Я ехала через Хамовники.

Артём жил в Хамовниках. Я узнала это из одной случайной фразы Кирилла на прошлой неделе. Я не запоминала, в каком доме. Я просто знала — Хамовники.

В Хамовниках на улице припарковано несколько машин. На одной из боковых улиц — чёрный матовый Audi RS7.

Я не остановилась.

Еще раз: я не остановилась.

Но я очень-очень внимательно увидела, что эта машина была припаркована у конкретного дома, с конкретным подъездом, и что в одном из окон этого дома, примерно на восемнадцатом этаже, горел свет.

Кто-то у себя дома в эту субботу в одиннадцать вечера был.

Кто-то у себя дома не спал.

Кто-то у себя дома, я была уверена, ждал.

Я проехала.

Я не остановилась.

Я доехала до дома.

Я припарковалась. Я зашла в подъезд. Я поднялась на свой пятый этаж. Я открыла свою квартиру. Я разделась. Я легла в кровать.

Я очень тихо сказала самой себе:

— Полина. Завтра.

Я подразумевала: завтра я поеду к нему.

Это, как выяснилось через несколько часов, была неправда.

* * *

В полночь я написала Еве.

Я: Ева.

Я: Я видела Никиту.

Я: У меня внутри ничего.

Я: Совсем ничего.

Я: И я в одиннадцать вечера проехала мимо его дома.

Я: Я не имею в виду Никиту.

Я: Я имею в виду — другой его.

Ева: Полина.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: ТЫ ОСТАНОВИЛАСЬ?

Я: Нет.

Ева: ПОЛИНА Я ЗАСНУ ТОЛЬКО ЕСЛИ ТЫ МНЕ ВО ВСЁМ ПРИЗНАЕШЬСЯ

Я: Ева, мне нечего признавать. Я проехала. У него горел свет в окне. На восемнадцатом этаже.

Я: Я не знаю, его это окно или нет.

Я: Я просто решила, что — его.

Ева: Полина.

Ева: Полина, ты в него по уши.

Ева: Я тебе это говорю не как подруга. Я тебе это говорю как женщина, которая в своей жизни тоже один раз случайно проехала мимо дома мужчины и стала придумывать, какое из окон его.

Я: И что было дальше?

Ева: Полина, я тебе расскажу, когда тебе будет шестьдесят и тебе будет всё равно. Сейчас мне ещё больно.

Я улыбнулась.

Я улыбнулась, потому что у моей лучшей подруги в моей жизни был один маленький секрет, который она мне не рассказывала уже пятнадцать лет, и о котором она в эту субботу в одиннадцать вечера случайно проговорилась.

У всех у нас были эти окна.

Это, я в эту секунду подумала, очень странное и очень обычное человеческое явление.

Я положила телефон.

Я закрыла глаза.

Я понимала одну простую вещь.

Завтра. Воскресенье.

Я к нему не поеду.

В понедельник я к нему не пойду.

Во вторник тоже.

Я к нему пойду тогда, когда у меня внутри щёлкнет окончательное «всё».

Это «всё» — я знала — должно было случиться.

Я просто не знала, когда.