Глава 20. Артём. Не повтори ошибку отца. И ещё — мы знаем источник

Через неделю после шашлыка у Светловых я повёз Полину к матери.

Я был напряжён.

Я не нервничал. Я в жизни не нервничаю — у меня плохо с этой эмоцией. Я был сосредоточен. Так, как сосредотачивается человек перед важной встречей с человеком, который видит насквозь, но не комментирует.

Моя мать. Полина. Маленькая квартира на Соколе. Воскресенье, четыре часа дня. Я в машине проигрывал в голове три сценария разговора, и все три у меня не сошлись.

Полина в машине молчала.

Полина впервые в моей жизни молчала профессионально. Не как обычно — не из злости и не из дум. Она просто понимала, что мне сейчас лучше дать тишину.

Я ей за это в эту секунду был очень благодарен.

* * *

Мать открыла дверь.

Маленькая. В свитере. С очками на цепочке. С запахом сырников из кухни.

Она посмотрела на Полину.

Пять секунд. Я считал. У меня в эти пять секунд внутри был обвал, по нарастающей. Я в принципе не доверяю чужим решениям относительно моей жизни. Решение матери — единственное чужое решение, к которому я в эту секунду был не безразличен.

На шестой секунде мать кивнула.

На седьмой улыбнулась.

Я хочу пояснить, что значит «улыбнулась» в случае моей матери.

Моя мать в принципе улыбается часто. Соседям, мне, кассирше в магазине, бариста в кофейне у её дома. Это её базовая социальная мимика, и я её знаю наизусть.

В эту секунду на седьмой секунде после открытия двери — мать улыбнулась по-другому.

Я её такую улыбку видел в моей жизни, может быть, два раза. Один — когда я в десять лет принёс пятёрку из музыкальной школы за пьесу, которую разучивал четыре месяца. Второй — когда я в двадцать четыре пришёл к ней с ключами от её первой нормальной квартиры.

Это была улыбка человека, которому в эту секунду внутри что-то очень важное встало на место.

— Полина. Я Елена Сергеевна. Можно Елена. Заходите. Сырники готовы.

— Елена Сергеевна, очень приятно. Я букет принесла.

— Полиночка, спасибо. Иди мой руки. Артёмушка, ты тоже.

Я хочу зафиксировать одну деталь.

« Полиночка » моя мать сказала сразу. Без подготовки. Без подстройки. Это, в системе моей матери, эквивалентно официальному принятию в семью.

Полина не заметила.

Я заметил.

У меня в этот момент в горле что-то сжалось.

* * *

Мы пили чай.

Мать рассказала Полине про мою школьную фотографию (Полина увидела её на полке — я в восемь лет, в пионерском галстуке, с озадаченным лицом). Полина рассказала матери про Барсика. Мать рассказала Полине про сырники (рецепт от моей бабушки, который мать слегка изменила в восемьдесят девятом, потому что бабушки тогда уже не было).

Я в этом разговоре участвовал минимально.

Я смотрел.

Я смотрел, как моя мать смотрит на Полину. Я смотрел, как Полина смотрит на мою мать. Я смотрел, как они смеются над какой-то историей про моё детство, которую я уже сорок раз слышал, но которая на Полину в эту секунду оказывала эффект ровно такой, на который рассчитывала мать.

Через двадцать минут Полина встала.

— Елена Сергеевна, можно мне на минуту… в ванную?

— Конечно, Полиночка. По коридору налево.

Полина ушла.

Я не знал, что Полина в этот момент специально вышла. Я подозреваю, что Полина очень хорошо знала, что нам с матерью нужно три минуты одни. Она ушла, чтобы их нам дать.

Полина — хорошая девочка.

У моей матери была дочь её мечты.

* * *

Мать закрыла за Полиной дверь ванной.

Мать вернулась в гостиную. Села напротив меня. Молча налила мне ещё чая.

Я ждал.

Мать сказала очень тихо, очень спокойно, без всякой подготовки:

— Родной.

— Да, мам.

— Не повтори ошибку отца.

Я молчал.

Я хочу пояснить.

Мой отец ушёл от моей матери, когда мне было двенадцать. Не из-за другой женщины — это было бы обычной ошибкой. Мой отец ушёл, потому что испугался. У моей матери в тот год заболела её мать (моя бабушка). Болезнь тяжёлая, долгая, рак. Мать просила отца переехать к нам ближе к её матери, помогать. Отец отказался. У моего отца было хорошее объяснение: работа, расстояние, обстоятельства. Я в двенадцать лет понимал, что это объяснение не работает. Мать в тридцать четыре поняла то же самое. Бабушка через год умерла. Отец через несколько месяцев ушёл.

Это была его ошибка. Не уйти, когда устал. Не уйти, когда разлюбил. Уйти, когда стало страшно.

Я смотрел на мать.

— Мам. Я не уйду.

— Артёмушка, я тебе верю.

— Но?

— Но я хочу, чтобы ты услышал. Один раз. От меня. Чтобы потом, через десять лет, когда у тебя в жизни случится сложное — а оно случится, такая у нас жизнь — ты вспомнил мой голос, не свой. Ты услышал меня. Не уйди, когда станет страшно.

— Я слышу, мама.

— И ещё одно, Артёмушка.

— Да?

— Я её люблю.

Я моргнул.

— Мам, ты её знаешь сорок минут.

— Артёмушка, я её знаю с первой секунды. Я столько лет ждала, чтобы посмотреть, кого ты ко мне приведёшь. Я её принимаю. И я её уже люблю. Через год я её буду любить как родную дочь. Привыкай.

Я смотрел на свою маленькую мать в свитере с пучком, с очками на цепочке, у этого её стола, на котором в восемьдесят девятом моя бабушка ещё резала яблоки для сырников.

Я в эту секунду понял — впервые за тридцать два года — одну простую вещь.

Моя мать знала про меня всё. И моё закрытое детство. И мою стройку. И моих женщин. И мою кашемировую защитную оболочку, в которой я двадцать лет жил. Она всё знала. Она просто молчала и ждала, когда у меня дойдёт до момента, когда мне понадобится её мать-функция.

Сегодня дошло.

* * *

Полина вернулась.

Полина увидела наши лица. Полина — она умная — ничего не спросила.

Мать налила ей ещё чая.

Мы посидели ещё двадцать минут. Мать показала Полине свой балкон — у неё там в горшках росли травы (мать любит готовить с травами).

В шесть мы уехали.

В машине Полина очень спокойно сказала:

— Что мама тебе сказала, пока я была в ванной?

Я посмотрел на неё.

— Мать тебя одобрила.

— Я знаю.

— Я этого всю жизнь...

— Я знаю, Артём.

Полина не убирала руку с моей руки на рычаге передачи всю дорогу до Москвы.

* * *

Прошло две недели.

За эти две недели у нас в холдинге все было нормально. Я работал. Полина работала. Соня нашла ещё одну ошибку, которую мои люди три недели не могли найти (этот наш юный гений аналитики в этот четверг получила вторую премию за квартал). Кирилл два раза подходил к Полине спрашивать про Еву. Полина два раза ему отказывала. Игорь молчал — классика.

В четверг в пять вечера Игорь зашёл ко мне в кабинет.

Без стука. Это впервые. Игорь обычно стучит. Сегодня Игорь не постучал. Это, по нашей с ним системе, означало одно: что-то срочное.

— Артём.

— Игорь.

— Сегодня в три часа дня в кабинет Полины пришёл человек. Назвался хедхантером. Представил предложение.

— И?

— Полина отказалась. Без объяснений. Я узнал через час, потому что человек уходил из офиса с лицом, на котором было написано «меня послали». У меня сработал инстинкт.

— Что за предложение.

— Полина мне об этом не докладывала. Я узнал через анализ камер и через короткий разговор с её менеджером Димой, который сегодня случайно проходил мимо её кабинета и видел кусок разговора. Условия: переход в другую компанию, должность вице-президента, зарплата в три раза выше. От такого предложения не отказываются. Полина отказалась за две минуты, без вопросов, без обсуждения. Я считаю, что она поняла, что предложение не настоящее.

Я очень спокойно встал из-за стола.

Я очень спокойно подошёл к окну.

Я очень спокойно сказал:

— Игорь. Кто за этим…

— Это я как раз тебе пришёл сказать.

* * *

Игорь сел в кресло.

Игорь открыл свой ноутбук. Игорь повернул его ко мне.

На экране фотография. На фотографии мужчина лет тридцати четырёх, в дорогом костюме, со светлыми волосами, с лицом человека, который десять лет жил с обидой и держал её внутри как капитал.

Я узнал.

— Глеб.

— Сторожев. Тот самый.

— Игорь, как ты его связал с хедхантером.

— Артём, я работаю. Я связал. У нас на руках цепочка из четырёх человек — хедхантер, его контора, посредник, и Сторожев. Сторожев платит. Я узнал это сегодня в три тридцать пять. Я тебе говорю в пять. Промежуточные часы — я думал, как тебе это представить.

— Зачем ему Полина?

— Полина три года назад в Берлине разработала один алгоритм для финтех-проекта. Этот алгоритм — она в нашей с тобой компании сейчас развивает. Этот алгоритм, по моим оценкам и по оценке двух экспертов, к которым я обратился, стоит очень больших денег. Сторожев, я думаю, хочет до этого алгоритма добраться. Он не может через нас — он у нас в чёрном списке. Он может через Полину — если он её перекупит. Полина отказалась. Сторожев не сдастся.

Я смотрел в окно.

На улице — ноябрь, серый, мокрый, обычный. В голове — холод.

У меня в голове в эту секунду был холодный, ровный, расчётный, известный мне холод. Это был холод, в котором я обычно принимал серьёзные решения. Я его двенадцать лет тренировал. Я его очень хорошо знал.

Сегодня в этом холоде была одна новая нота.

Это была ярость. Очень контролируемая. Очень спокойная.

Это была ярость защитника.

Я раньше у себя такой ярости не видел.

* * *

Кирилл зашёл через десять минут.

Игорь, я думаю, послал ему короткое сообщение. У нас с Игорем и Кириллом за двенадцать лет совместной работы выработалась система, в которой одно слово в чате — и через десять минут второй из нас в твоём кабинете.

Кирилл сегодня, что меня удивило, не пошутил.

Кирилл сел рядом с Игорем.

Кирилл посмотрел на ноутбук с фотографией Сторожева.

Кирилл очень спокойно сказал:

— Это уже не игра.

— Я знаю.

— Это уже про неё.

— Я знаю.

Кирилл посмотрел на меня.

Кирилл — двенадцать лет совместной работы, один общий бизнес, друг детства Игоря, мой друг с университета, человек, который меня знает лучше, чем я себя — Кирилл в эту секунду был серьёзен. У Кирилла в выражении лица не было ни одного следа его обычной лёгкости.

— Артём. Мы с Игорем — за тебя. На сто процентов. По всем фронтам. Сторожев нам не друг. Сторожев нам — старая боль, которую мы десять лет назад замяли. Если он сейчас идёт на твою женщину — это пересечение красной линии. Скажи нам, что делать.

Я молчал.

Я молчал не потому, что я не знал, что сказать.

Я молчал потому, что я в эту секунду наконец понимал, что у меня в моей жизни есть три вещи, которые я не хочу терять. Полина. Моя мать. И эти два мужика, которые в моём кабинете в пять часов вечера в четверг сидят и предлагают мне всё, что им принадлежит.

Я очень спокойно сказал:

— Игорь. Копай дальше. Я хочу знать каждый шаг Сторожева за последние полгода. Каждый контакт. Каждое движение денег. Я хочу знать, где он живёт, где он ест, где он спит, и с кем он спит.

— Принято.

— Кирилл. Подними наши старые контакты. Те, к которым мы двенадцать лет не обращались. Возможно, мне потребуются.

— Принято.

— Игорь — ещё одно.

— Да?

— Дай Полине охрану. Скрытую. Без её ведома. Лучшего из своих. На двадцать четыре часа в сутки.

Игорь моргнул.

— Артём. Она заметит.

— Она программист. Она в этих вопросах не настолько внимательная. Поставь хорошего человека. Я с ней потом разберусь сам.

— Принято.

* * *

Кирилл с Игорем вышли в семь.

Я остался в кабинете.

Я смотрел в окно. На улице — Москва, в огнях. У меня в кабинете — тишина.

У меня в голове крутились — три фразы.

Первая — моей матери: Не повтори ошибку отца. Не уйди, когда станет страшно.

Вторая — отца Полины, в его кабинете, три недели назад.

И — третья. Моя собственная. Только что.

Дай Полине охрану.

Я в своей жизни никому не давал охрану. Я считал это излишним. У меня самого охраны не было — мне Игорь периодически предлагал, я отказывался. У меня было другое: я не лез туда, где меня могло задеть. Это работало.

Сегодня — впервые в моей жизни — я попросил охрану не для себя.

Это, я понимал, был мой первый по-настоящему семейный поступок. У меня раньше семьи не было — у меня была мать, я её защищал по обстоятельствам. Сейчас у меня появился второй человек, для которого я обязан был выстраивать защиту.

Защита моей женщины.

Эта формулировка у меня в голове прозвучала впервые. Я её зафиксировал, как фиксирую важные деловые формулы.

Я в эту секунду подумал об одной вещи.

Я не уйду.

Не сейчас, мама. Не через неделю, мама. Не через год.

Никогда.