Глава 19. Папа, это Артём. Артём, это шашлык

В воскресенье утром Ева мне присылала сообщения каждые десять минут.

Ева: Полина.

Ева: Я знаю, что ты в Питере.

Ева: Я знаю, что ты с ним.

Ева: Я не сплю с пятницы.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: Когда ты вернёшься, ты приедешь ко мне. Я готовлю тажин. Я открываю две бутылки. Ты говоришь ВСЁ.

В воскресенье вечером я была у неё.

Ева открыла дверь — в халате цвета горящей нефти (это её одежда для серьёзных бесед, я уже это знала), с бокалом в руке, с открытой бутылкой на столе.

— Полина.

— Ева.

— Сядь. Расскажи.

Я села. Я выпила полбокала. Я очень спокойно сказала:

— Ева. Кажется, я влюбилась.

Ева замерла.

Очень долго.

А потом — впервые за пятнадцать лет нашей дружбы — Ева заплакала.

Тихо. По щекам. Не дёргая плечами. Не закрывая лицо. Просто — слёзы.

— Ева, что ты.

— Полина, я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Я тебя предупреждала.

— Когда?

— Я не помню, но я предупреждала. Я всегда тебя предупреждаю. Это моя главная функция в твоей жизни. Я живу для того, чтобы тебя предупреждать, а ты живёшь для того, чтобы меня игнорировать. У нас отличная система.

— Ева.

— Полина. Я за тебя счастлива. Я за тебя плачу. Я в эту секунду тоже немного завидую, не буду врать. Но в основном, я счастлива.

Я её обняла.

Мы сидели в обнимку минут пять. Ужин на столе остывал. Это нас не волновало.

* * *

Когда мы расцепились, Ева вытерла глаза, посмотрела на меня и сказала тоном профессионального журналиста на пресс-конференции:

— Полина. Что дальше.

— Ева, я не знаю что дальше.

— Полина, ты должна знать. Где он сейчас? Что у вас по плану? Когда вы съезжаетесь? Когда вы знакомитесь с родителями? Я тебе задам неудобные вопросы по двадцать пунктам. Я тебя профессионально мучаю.

— Ева, он сегодня поехал к своей матери.

Ева моргнула.

— Полина.

— Что.

— Он поехал к матери. Сам. По собственной инициативе. На следующий день после Питера.

— Да.

— Полина, мужчины такого типа к матерям сами не ездят. Они ездят, когда их жена их заставляет. Если он едет сам — значит, у него план.

— Какой план.

— Полина, тебе ехать к ним обоим. К матери. А до этого — к твоим. Готовься. Это лавина.

Я очень глубоко вдохнула.

Я в эту секунду очень-очень не была готова к лавине.

* * *

В понедельник утром Артём зашёл ко мне в кабинет.

Без стука. До этой пятницы он стучал. После Питера перестал.

Я подняла голову от ноутбука.

— Артём.

— Полина.

Соня в углу очень тихо начала собирать свои вещи. Я её любила за это. Соня всегда понимала, когда выйти.

— Полина. Поехали к моей матери.

Я моргнула.

— Когда?

— Через две недели.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. С одним условием.

Артём поднял бровь. Очень коротко.

— Каким.

— На этих выходных. До твоей мамы. Ты приедешь ко мне в загородный дом. На шашлык. С моим папой. С моим братом. С моим Барсиком.

— Барсиком?

— Это кот. Восемь килограммов важности.

Артём очень спокойно кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. С одним условием.

— Каким.

Артём наклонился к моему столу. Очень близко. Серые глаза.

— Что у твоего папы есть про меня?

— Не понимаю.

— Полина. Твой папа — Александр Светлов. Я в курсе его бизнеса. Я подозреваю, что он в курсе моего. Я хочу заранее знать, какие у него ко мне будут вопросы.

— Артём.

— Да?

— Это мой папа. Я тебе не дам шпаргалку. Ты к нему едешь как мужчина к мужчине. Если ты переживёшь — мы поедем к твоей матери. Если нет — будем встречаться неделями в офисе и переписываться через Диму.

Артём смотрел на меня.

А потом, что меня удивило, он улыбнулся. Не короткой полуулыбкой. Нормальной, человеческой улыбкой.

— Хорошо, Полина. Я еду без шпаргалки.

— Молодец.

— И, Полина.

— Что.

— Что подарить твоему отцу?

— Хороший коньяк. Не самый дорогой. Папа не любит, когда его обламывают деньгами. Возьми такой, который ты сам бы выбрал, если бы пришёл к другу.

— Маме?

— Маме — ничего. Мама тебя проверит тем, что у тебя в руках для папы. Если ты понял, что ей подарок не нужен — ты прошёл.

— Антону?

— Антону — конверт. Антон ценит свободу выбора.

Артём задумался.

— Хорошо. Понял.

Он развернулся и вышел.

Соня вернулась в кабинет, когда дверь за ним закрылась, очень профессионально посмотрела на меня и очень тихо сказала:

— Полина.

— Да, Соня?

— Ваш папа его съест.

— Я знаю, Соня. Я именно поэтому его и зову.

* * *

В субботу к двум часам Артём приехал.

Артём Северов вышел из своего матового чёрного RS7 у крыльца моего родительского дома, в джинсах, в свитере цвета пыли, с пакетом из винного магазина в одной руке и с двумя букетами в другой.

Двумя букетами.

Я в эту секунду стояла в окне второго этажа, потому что я с одиннадцати утра нервно ходила по коридору, и единственное место, в котором я могла стоять без того чтобы папа надо мной издевался, было окно второго этажа.

Я увидела два букета и подумала: ой.

Я скатилась с лестницы за пятнадцать секунд и открыла дверь.

— Привет.

— Привет. Ты сказала маме не нужно. Я понял. Один букет — для мамы. Второй — для тебя. Это не подарок. Это потому, что я не мог приехать к тебе домой без цветов в руке.

Я смотрела на Артёма.

Артём Северов с двумя букетами на пороге моего родительского дома в субботу днём — это, я хочу зафиксировать, было одной из самых неправдоподобных картин моей жизни.

Я в эту секунду в моей голове очень тихо подумала:

Полина, ты пропала. Окончательно.

* * *

Артём прошёл в прихожую.

В прихожей его встретил папа.

Папа — Александр Александрович Светлов, шестьдесят два года, метр восемьдесят пять роста, в тренировочных штанах и в свитере, с лицом человека, который сейчас будет очень внимательно изучать молодого человека, приехавшего к его дочери — папа очень спокойно подошёл к Артёму и сделал то, чего, я думаю, Артём за всю свою сознательную жизнь не делал ни разу.

Папа обнял Артёма.

Двумя руками. Полностью. Так, как папа обнимает только тех, кому он сразу доверяет. Я хочу подчеркнуть — папа обычно начинает с рукопожатия, потом, через двадцать минут, переходит к лёгкому хлопку по плечу, и только через пару встреч — к обниманию.

Сегодня папа сразу обнял.

У Артёма из руки чуть не выпал коньяк. Папа его перехватил.

— Артём. Я Александр Александрович. Можно — Саша. Полина мне о тебе сказала. Я её знаю двадцать семь лет. Она про тебя сказала. Этого мне достаточно. Пошли пить.

— Александр Александрович, я…

— Саша. И сразу — коньяк хороший. Я его до тебя дегустировал по запаху. Ты молодец.

Артём моргнул.

Артём не привык, что у мужчины в один заход забирают коньяк, обнимают и переводят на «ты».

Папа на это и рассчитывал.

* * *

Из кухни вышла мама.

Мама в фартуке, с пучком, с тарелкой в руке, с лицом женщины, которая всё уже знает и просто ждёт деталей.

— Артём, здравствуй.

— Татьяна Михайловна. Здравствуйте.

— Артём. Букет.

— Это Вам.

— Полина не говорила, что не стоит?

— Татьяна Михайловна, я не мог.

Мама посмотрела на букет.

Мама посмотрела на Артёма.

Мама очень спокойно кивнула. Это была у моей мамы максимальная форма одобрения для первой встречи.

— Спасибо, Артём. Иди, мой руки. Стол через пять минут.

Артём ушёл мыть руки, а я повернулась к маме.

— Мам.

— Да, доча.

— Ну?

— Полинушка, я тебе скажу одно. Я букеты любого мужчины оцениваю с одного взгляда. Это умение я выработала в восьмидесятых, когда ко мне приходили разные ухажёры моей сестры — твоей тёти, намереваясь подмазаться. Этот букет настоящий. Этот мужчина приличный. У меня вопросов больше нет. Иди помоги отцу.

* * *

На веранде уже сидел Антон.

В позе, в которой Антон встречает чужих мужчин в нашем доме: на диване, нога на ногу, с одним пивом в руке, с одним вопросительным взглядом наготове.

Артём вышел из ванной. Антон встал.

— Антон. Брат.

— Артём.

Они пожали друг другу руки.

Антон смотрел на Артёма десять секунд. Молча. С тем характерным антоновским прищуром, который означал «я тебя оцениваю».

— Артём. Я тебя видел.

— Где?

— Форум в Сочи. Год назад. Ты докладчика довёл до того, что он со сцены ушёл.

— Я не доводил. Я задал вопрос.

— Артём. Я при этом сидел в зале. Я при этом был. Я знаю, как ты задаёшь вопросы.

Артём очень спокойно ответил:

— Антон, тот докладчик был неподготовлен.

— Согласен.

— Я не извиняюсь.

— И не надо. Я просто хотел, чтобы ты знал — я тебя видел.

Антон сел обратно на диван.

Артём сел напротив.

Антон отпил пива.

Артём в этот момент ещё пива не пил, поэтому ничего не отпил. Антон, видимо, это заметил.

— Артём. Тебе пиво. Что я хочу сказать. У моей сестры был в её жизни один человек. Он плохо себя повёл. Я с ним всё. Я тебе сейчас всё равно расскажу несколько правил. Не потому что ты их нарушишь. Потому что в первую встречу я их рассказываю всегда.

— Слушаю.

— Правило первое. Если ты её обидишь — я не буду спрашивать у папы разрешения. Я с тобой разберусь лично.

— Принято.

— Правило второе. Если ты будешь её обижать с улыбкой — я с тобой разберусь без улыбки.

— Принято.

— Правило третье. Если ты её сделаешь счастливой — мы с тобой выпьем вот это пиво до конца, и я тебя буду называть братом.

Артём посмотрел на Антона.

Артём — я заметила со стороны — улыбнулся. По-настоящему. Той самой улыбкой, которая у Артёма выходит редко, и от которой Ева сказала бы «ПО-ПА-ЛИ ВСЕ».

— Антон. Я сделаю.

— Хорошо. Тогда пьём.

Они чокнулись бутылками.

Я в эту секунду в коридоре, где я подслушивала, очень тихо выдохнула. Я не знала, что я задерживаю дыхание. Я задерживала.

* * *

К обеду пришёл Барсик.

Барсик вышел из своего обычного укрытия (кладовка с консервами), посмотрел на нового гостя в гостиной, и очень спокойно — очень-очень спокойно — пошёл к Артёму.

Барсик подошёл к Артёму.

Барсик обнюхал его ботинок.

Барсик запрыгнул на колени.

Барсик устроился.

В комнате наступила тишина.

В моей семье восемь килограммов Барсика на коленях у незнакомого мужчины в первый визит — это эквивалентно тому, что Папа Римский лично выдал тебе аттестат о том, что ты святой. Барсик за двенадцать с хвостиком лет в нашей жизни ни разу — ни разу — не залез ни к одному гостю на колени. Барсик принципиально не любил гостей. Барсик принципиально не любил мужчин. Барсик любил папу, меня, и иногда маму, если она вкусно пахла рыбой.

Барсик. На коленях. У Артёма.

Папа отпил коньяк.

Папа посмотрел на маму.

Папа очень спокойно сказал:

— Татьяна. Барсик одобрил. У меня вопросов больше нет.

— Саша, у меня тоже.

— Полина.

— Да, пап?

— Это твой будущий муж.

Я уронила вилку.

Артём не уронил коньяк (он держался лучше меня).

Артём очень спокойно посмотрел на папу с интересом.

— Артём, я не тороплюсь. Это я констатирую. У меня кот не ошибается. Иди в кабинет.

— Сейчас?

— Сейчас. У нас разговор. На три минуты. Барсик не возражает — Барсик с тобой.

* * *

Артём пошёл в кабинет с Барсиком на руках.

Барсик не слез. Барсик решил, что сегодня Артём — его проводник по этому дому.

Папа закрыл за ними дверь.

Я в эту секунду стояла в коридоре, и мама очень тихо положила свою руку мне на плечо.

— Полинушка.

— Да.

— Не подслушивай.

— Мама, я ничего…

— Милая, ты моя дочь. У меня тоже не всегда получается отойти от двери. Это семейное.

Я очень спокойно отошла на полтора метра от двери.

Это было моё максимальное усилие.

* * *

Артём вышел из кабинета через двенадцать минут.

Не через три, как папа обещал. Через двенадцать. С Барсиком на руках. С другим лицом.

Не сломанным. Не подавленным. Другим. Как у человека, который только что услышал одно или два конкретных предложения, и эти предложения у него останутся на всю жизнь.

Папа вышел следом, в той же тренировочной паре, с тем же лицом, что и пять минут назад.

— Татьяна. Мы возвращаемся к столу. Артёму нужен ещё кусок мяса. Он голодный.

Мама принесла ещё кусок мяса.

Мама подложила его Артёму на тарелку. Артём в эту минуту смотрел на маму с тем же выражением, с которым он позже будет смотреть на меня — как будто впервые в жизни видит, что значит, когда тебя обкармливают из любви.

— Артём, ну, ещё кусочек. Ты совсем худой.

— Татьяна Михайловна, я ем шестую…

— Артём. У нас не считают.

— Принято, Татьяна Михайловна.

* * *

Из дома мы выезжали в одиннадцать вечера.

Папа обнял Артёма второй раз. На этот раз крепче, чем в первый. Мама дала с собой два пакета еды. Антон пожал Артёму руку и сказал «брат». Барсик у двери очень требовательно мяукнул — это, на его мерках, означало «Ты принят».

Мы сели в машину.

Я смотрела на Артёма.

— Артём.

— Полина.

— Что папа сказал тебе в кабинете?

Артём смотрел на дорогу и впервые за этот вечер выглядел задумчивым.

— Три фразы.

— Какие.

— Первая: «Я тебя проверил перед твоим приездом. У меня к тебе нет ни одного делового вопроса. Ты чистый. Это большая редкость в нашей среде.»

— Вторая?

— «Если ты её обидишь — я тебя не буду искать. Я с тобой перестану здороваться. У моих знакомых это работает сильнее любых угроз. Ты в нашей среде через два месяца будешь чувствовать, что у тебя сначала отвалился слух, потом зрение, потом ноги. Мы —Светловы, и мы так выражаем своё мнение.»

— Третья?

Артём посмотрел на меня.

— Полина. Третью я тебе не скажу. Это моё с твоим папой. — Артём очень коротко улыбнулся. — Скажу одно: после неё я к нему стал относиться так, как раньше относился только к одному человеку — к Игорю Корсакову. А я Игоря Корсакова двенадцать лет знаю.

— Артём.

— Не скажу.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала: Артём за три часа в моей семье вырос в моих глазах ещё. Не потому что он понравился папе. Не потому что Барсик его одобрил. А потому что у него с моим папой за двенадцать минут в кабинете появился свой кусок жизни, к которому я не имела доступа.

Это, я подумала, и есть взрослые отношения.

Я очень спокойно положила руку на его руку, которая лежала на рычаге передачи.

Артём не убрал.

Мы поехали в Москву.

Через неделю у нас была вторая встреча. С его матерью.

Я уже знала, это будет совершенно другая история.