Глава 18. Артём. Ведьма. Программист. И один очень плохо контролируемый человек

Я не работал в воскресенье.

Я уточняю: я был в офисе. Это две разные вещи.

Я приехал в офис в восемь сорок шесть. Я открыл ноутбук. Я ответил на семнадцать писем. Я провёл одну встречу. Я подписал три документа. По формальным критериям — я работал.

По факту у меня в голове крутилась одна картинка.

Её руки на руле.

Не в постели. Не у стены номера. Не в трёх местах, которые у меня в эту пятницу появились в моей памяти на правах постоянной мебели.

А именно — её руки на руле.

Она ведёт машину так, как будто это часть её тела. Без напряжения. С двумя пальцами на коже. С коротким движением запястья на перестроении. Я никогда раньше не обращал внимания на то, как женщины водят машины — у меня в жизни не было таких женщин. У меня в жизни были женщины, которых возили.

У Полины иначе.

Я в пятницу шесть часов сидел справа от неё. Я держал руку на её колене все эти шесть часов. Я смотрел в окно. Я смотрел на трассу. Я в основном смотрел на её руки на руле.

У меня от этого зрелища, я хочу сообщить, в пятницу, извините, был стояк практически непрерывно.

Мне тридцать два года. У меня большой опыт. Я в принципе не из тех мужчин, у которых это происходит само по себе на ровном месте. Это не подростковая случайность. Это серьёзная конкретная физиологическая реакция, которая у меня в течение последних шести часов происходила в пятницу, и которая у меня в воскресенье в офисе возникала каждый раз, когда я вспоминал её пальцы на руле, ну или её стоны подо мной, ну или то, как она банально есть пирожное — короче, дело не в действии, а в ней.

Это, видимо, был мой новый штатный режим.

Я не знал, как мне с этим жить.

* * *

Я попытался определить её.

Это мой обычный механизм. Если у меня есть необъяснимое явление, я ему даю определение, и явление перестаёт быть необъяснимым. С Полиной этот механизм не работал.

Не работал, потому что у меня кончались слова.

Умная — да, безусловно. Я знал умных женщин.

Чувственная — да, на это я не рассчитывал, я был удивлён. Я знал чувственных. Не таких.

Красивая — да, но не так, как обычно используется это слово. Полина — это не классическая красота журнальной обложки. Полина — это лицо, которое к тебе приклеивается. Один взгляд — ты помнишь. Через год — ты помнишь. Я в эту пятницу впервые в жизни понял, что у красоты есть разные категории, и категория Полины — это та, которой я не могу подобрать профессиональное определение.

Я в итоге написал в своём внутреннем блокноте одно слово.

Ведьма.

Я не верю в эту терминологию в принципе. Я не верю в магию, я не верю в гороскопы, я не верю в энергетику. Я бизнесмен. У меня данные, у меня цифры, у меня контракты.

Но другого слова у меня для Полины Светловой не нашлось.

Она ведьма. Она у меня в крови. Она дотрагивается до педали газа в моей машине — а у меня встаёт. Она пьёт кофе из своего стакана за столом совещания — а я не слышу ни одного слова докладчика. Она проходит мимо моего кабинета — а у меня день складывается или не складывается в зависимости от того, повернула ли она голову.

Это не химия — это слово я тоже не люблю. Это что-то другое. Что-то конкретное и неизбежное, как геометрия.

Я в первый раз в моей жизни был пойман.

И, что меня удивило, я этому был рад.

* * *

В одиннадцать утра ко мне в кабинет зашёл Кирилл.

Без стука. Кирилл к стуку относится как к рудименту прошлой эпохи.

— Я тебя поздравляю.

Я не поднял глаз от ноутбука.

— С чем?

— С Питером.

Я очень спокойно закрыл ноутбук и посмотрел на Кирилла.

— Откуда?

— Артём, я живой человек. У меня глаза. У меня уши. У меня в конце концов голова на плечах. Я тебя три недели вижу. Ты сегодня вышел из лифта с выражением лица, у которого никогда не было выражения. Я твоё новое выражение могу описать одним словом.

— Кирилл, переведи на русский.

— Артём, мы с тобой двенадцать лет вместе. Я могу не переводить. Я тебя поздравляю. И мы с Игорем планируем мальчишник за твой счёт.

Я смотрел на Кирилла.

— Кирилл.

— Да.

— Иди.

— Артём.

— Кирилл, не надо мальчишника. Не надо поздравлений. Не надо никаких комментариев. Я тебе говорю как старший партнёр младшему партнёру: выйди из моего кабинета.

— Артём.

— Что.

— Ты улыбаешься.

Я перестал.

Я не знал, что я улыбаюсь. Это было автоматически. Это, видимо, моё новое состояние организма.

— Кирилл. Я тебя сейчас выгоню.

— Артём, я ухожу. Но один последний вопрос.

— Кирилл, не сейчас.

— Артём, всё ещё про неё.

— Беляев.

— Я ушёл. Я ушёл. У меня глаза в пол. Я тебя люблю.

Кирилл вышел.

Я остался.

Я смотрел в закрытый ноутбук, потому что Кирилл прав был в одной вещи. Я улыбался. Я с собой это явление обнаружил впервые за тридцать два года.

* * *

Через десять минут вошёл Игорь.

Молча.

Игорь не задаёт вопросов. Игорь у меня в кабинете обычно сидит десять-двадцать минут, и его молчание — это его форма коммуникации.

Сегодня Игорь сел в кресло. Игорь посмотрел на меня. Игорь сказал одно слово:

— Поздравляю.

Я кивнул.

Игорь кивнул в ответ.

Игорь, в отличие от Кирилла, никогда не комментирует. Игорь просто фиксирует. У него для этого есть весь набор инструментов: глаза, уши, и три слова в активном словаре.

Игорь посидел в кресле минуты три. Игорь встал. Игорь подошёл к двери. У двери Игорь обернулся и сказал — впервые за полгода, кажется, такое длинное предложение:

— Артём. Я за тебя рад. Но если ты её обидишь — я с тобой здороваться перестану.

Игорь вышел.

Это была угроза. Если Игорь со мной перестанет здороваться — это для меня хуже, чем если бы он, скажем, меня застрелил. У нас с Игорем двенадцать лет совместной работы. Игорь со мной здоровается каждый рабочий день, утром, у входа в офис, одним кивком. Если он перестанет — у меня в жизни перестанет хватать одной важной константы.

Игорь это знал.

Я тоже.

Я в эту минуту понял, что я завёл себе одного очень серьёзного союзника. У моей женщины теперь есть Игорь Корсаков. Я обязан был это иметь в виду.

* * *

К четырём часам я выехал из офиса.

Я ехал к матери.

У моей матери квартира на Соколе. Я ей её купил пять лет назад, когда у меня появилась первая нормальная сделка. До этого у неё была однокомнатная в Жулебино, куда мы переехали, когда отец ушёл. Я в этой однокомнатной прожил с ней с двенадцати до двадцати четырёх. После двадцати четырёх я съехал и за следующие три года вытащил мать сначала в нормальную съёмную, потом в свою.

Это не история, которую я рассказывал кому-то. Это просто то, что было.

Я позвонил из машины.

— Мам, я подъезжаю.

— Артёмушка. Я готова.

— Что готова?

— Артёмушка, не делай вид, что ты не понимаешь. Я твоя мать. Я тебя тридцать два года назад родила. Если ты в воскресенье вечером сам ко мне приезжаешь, и просишь поговорить — я знаю, что я готова. Кого я не готова, я уточню при встрече.

Я положил трубку.

Моя мать — Елена Сергеевна Северова — за свою жизнь видела два больших шторма. Первый — когда ушёл отец. Второй — когда я в восемнадцать сказал ей, что я переезжаю на стройку, потому что мне нужны деньги. Оба раза она пережила. Она моя мать. Она крепкая.

Но я знал её главную особенность. Моя мать чувствовала меня кожей. У неё в этом плане было что-то от ясновидящей.

* * *

Мать открыла дверь.

Маленькая, в свитере, в очках, с седыми волосами, собранными в низкий пучок.

Она посмотрела на меня и сказала — до того, как я открыл рот, до того, как я снял пальто, до того, как мы сели за стол:

— Кто она?

Я молчал.

Я в эту секунду понял одну вещь: моя мать меня всё это время видела. Все эти двадцать лет, в которые я думал, что я закрытый, контролируемый и непрозрачный. Она меня всегда видела.

— Мам.

— Заходи, Тём. Я тебя ждала.

* * *

Мы сели за стол.

Мать налила мне чай. Положила сырник с вареньем (мать всегда печёт сырники к моему приезду — это её ритуал, не мой). Села напротив.

Она ждала.

Я не знал, с чего начать.

Я в своей жизни не разговаривал с матерью о женщинах никогда. У меня их было несколько — мать о них не знала. Я их к ней не приводил. Я никогда не считал, что у меня есть, что про них сказать.

С Полиной у меня было, что сказать.

Я начал плохо. Я начал хорошо в плане деталей (имя, возраст, профессия), и я начал плохо в плане эмоций. У меня в эмоциональном словаре нет хороших инструментов.

— Мам. Её зовут Полина. Ей двадцать семь. Она программист. Она работает в моём холдинге, в команде Димы.

— Хорошо. И?

— Мам. Я не очень умею об этом говорить.

— Артём, попробуй.

Я попробовал.

— Я её хочу. Я её уважаю. Я о ней думаю круглосуточно. Я ради неё в пятницу первый раз в моей сознательной жизни не работал. Я ради неё переписал свой график на следующие три месяца. Я её всё. И я не знаю, как это объяснять. У меня нет слов.

Я остановился.

Я в эту секунду думал, что я выгляжу очень глупо. Тридцатидвухлетний мужик, в своей лучшей форме, в кашемировом свитере, у матери, не находит слов.

Мать смотрела на меня.

Долго.

А потом она очень тихо сказала:

— Ты её любишь.

— Мам, это слово.

— Я знаю, какое это слово. У тебя с ним плохие воспоминания. У меня тоже. Но мы не виноваты, что слово хорошее, а у нас в семье его испортили. Артёмушка, она тебя любит?

Я подумал.

Я подумал о том, как она в пятницу у стены в Питере сказала «Я тебя тоже» без подготовки и без огней.

— Любит.

— Хорошо. Тогда привези её.

— Мам.

— Родной, я не буду её ругать. Я не буду её испытывать. Я её просто хочу увидеть. Я хочу понять, какая она. Я двадцать лет жду этого момента, дай мне его.

Я молчал.

Я молчал, потому что у меня в горле что-то очень странно сжалось. Я уточняю — мужчины моего профиля от этого не плачут. У меня плохая физиология для слёз. Но в эту секунду я был близок.

— Хорошо, мама. Я её привезу.

— Когда?

— Через две недели.

— Артёмушка, я буду печь.

— Мама, ты всегда печёшь.

— Я буду печь больше.

* * *

Я выехал от матери в восемь вечера.

Я не торопился.

Я ехал по Москве, по знакомым улицам, по своему обычному маршруту. На радио ничего не включал. У меня в машине обычно тишина. Сегодня особенно.

Я думал об одной вещи.

Я в тридцать два года, в этот ноябрьский воскресный вечер, сделал три вещи, которые я никогда раньше в моей жизни не делал. Я сказал женщине вслух «я тебя люблю». Я попросил у матери разрешения её привезти. И я сейчас ехал по Москве с одним конкретным планом — в понедельник утром я пойду в её кабинет и я скажу ей одну фразу, после которой у нас с ней начнётся следующий этап.

Этой фразой будет:

Полина. Поехали к моей матери.

Просто. Без обёртки. Без объяснений. Я знал её — она поедет.

И в эту минуту, в моей машине, ехал домой с пониманием одной простой вещи:

Я её больше из своей жизни никуда не выпущу.

Не потому что я не отдам. А потому что мы оба этого не хотим.

У меня это в первый раз.

У неё, я был уверен, тоже.