Глава 17. Сначала Петербург. Потом — всё остальное

Мы приехали в Питер в час дня.

Я была за рулём. Артём справа. Его рука на моём колене за весь путь не сдвинулась ни на сантиметр. Только один раз — около Великого Новгорода — он сжал мне колено очень коротко, когда я обгоняла фуру на скорости, на которой обычно никто фуры не обгоняет.

Это, я думаю, был его способ сказать «я заметил». Артём, я подозреваю, всю дорогу мысленно подсчитывал, сколько раз я нарушила правила. Я подсчитывала с ним же. У меня получилось одиннадцать.

У него получилось, я думаю, четырнадцать. Артём считает всё точнее меня.

На клиенте мы пробыли три часа. Артём в этот раз — в отличие от Соловьёва — не молчал. Артём вступал. Артём задавал вопросы. Артём в момент, когда клиент попытался немного нас передавить, очень спокойно сказал одну фразу, после которой клиент перестал давить и налил нам кофе.

Это, я наблюдала с большим интересом, был тот Артём, которого я ещё не видела. Это был Артём в работе. Этот Артём был очень даже привлекателен.

Я в эту секунду осознала, что у меня сегодня вечером впервые в моей жизни будет ночь с мужчиной в его рабочем режиме.

Я не знала, что мне с этим делать.

Я в эту секунду очень-очень захотела, чтобы рабочий день закончился.

* * *

К шести вечера мы приехали в отель.

Отель был на Мойке. С видом на Спас-на-Крови. С номером, который Артём забронировал, как я заметила на ресепшене, на одно имя: «Северов». Без моей фамилии. Без специального обозначения «бизнес-командировка». Просто Северов. Один номер. С большой кроватью.

Я в эту минуту поняла, что Артём в восемь утра, продлевая бронь, очень уверенно смотрел в будущее.

Я ему это потом припомню.

Мы поднялись.

Мы поднялись молча. В лифте. На пятый этаж. Я смотрела на цифры этажей. Артём смотрел на меня. Я очень хорошо чувствовала, как он смотрел — у меня кожа на шее в эти секунды реагировала так, как кожа реагирует, когда тебя греет лампа.

Лифт открылся.

Мы вышли. Он открыл дверь карточкой. Я зашла первой.

Номер был красивый. С панорамным окном. С видом на купола. С зимним светом, который падал на белый ковёр и делал всю комнату похожей на старую открытку.

Я подошла к окну. Я смотрела на купола Спаса. Я думала, что мне, наверное, надо что-то сказать.

Артём подошёл сзади.

Не близко. На расстоянии, может быть, шага.

— Полина.

— Да.

— Поужинаем?

Я повернулась.

Я смотрела на него.

Артём, я хочу зафиксировать, на этот раз не давил. Артём, видимо, после двух недель ожидания и пяти с половиной часов руки на моём колене всё ещё хотел дать мне последнюю возможность отступить. Артём предлагал ужин. Цивилизованный ужин. С вилками, с салфеткой, с бокалом вина и нормальным разговором.

Артём был хороший мужик.

Я — нет.

— Артём.

— Да?

— Поужинаем позже.

Серые глаза.

В них что-то очень короткое, очень спокойное, и очень-очень мужское.

— Хорошо.

* * *

Артём подошёл.

Не быстро. Не торопясь. Так, как подходит мужчина, у которого впереди целая ночь, и который понимает, что в эту ночь он не торопится никуда.

Он положил руки мне на плечи. Очень бережно. Развернул меня к окну. Спина моя оказалась прижата к его груди — мягко, без давления. Его подбородок — у моего виска.

Я смотрела на Спас. Я слышала его дыхание.

— Полина.

— Да.

— Я хочу тебя сегодня медленно.

Я очень глубоко вдохнула.

Я думала, я выдохну так же.

Я не выдохнула.

У меня воздух застрял где-то на середине, потому что Артём в эту секунду очень тихо, без всяких объяснений начал расстёгивать молнию на моей толстовке. Медленно. Снизу вверх.

Зуб за зубом. С тем звуком, с которым в фильмах раздевают женщин, когда хотят, чтобы зрителю стало неловко.

Зрителем в эту секунду была я.

Мне было очень неловко.

И мне очень нравилось.

Толстовка соскользнула с моих плеч. Артём поймал её. Артём очень аккуратно повесил её на спинку кресла рядом — как будто мы пришли в гости, и эта моя толстовка была мне дорога.

Под толстовкой у меня была простая чёрная майка.

Артём провёл пальцами вдоль моих ключиц. Очень медленно. Сверху вниз. По коже. Я вздрогнула.

— Холодные руки?

Нет, глупый.

— Продолжай.

Артём в эту секунду издал очень короткий звук в моё ухо. Не вздох. Не стон. Что-то среднее. Я в эту секунду подумала: вот за этот звук, я теперь буду делать практически что угодно.

Майка пошла следом за толстовкой.

Артём стянул её через голову. Очень медленно. Очень бережно. И только потом, когда моя голова снова появилась из-под ткани, он повернул меня к себе.

Лицо в лицо.

Серые глаза смотрели на меня.

Не на грудь — я знала, что я полураздета, и я знала, что в этом нет ничего стыдного, но я в эту секунду очень внимательно отметила, что Артём не отвёл глаза от моего лица. Он смотрел на меня. Не на тело.

— Скажи мне.

— Что.

— Что ты со мной.

Я моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Сейчас. Скажи.

Я смотрела на него.

В его глазах было то самое выражение, которое в пятницу у меня в офисе на полминуты вырвалось. Обожание. Без иронии. Без шуток. И — на этот раз — с одной добавленной деталью: ему было важно, чтобы я это сказала.

Этот человек, который меня в офисе на столе делал так, что я кеды свои не успевала снять — этот человек сейчас хотел, чтобы я ему сказала вслух.

Я в эту секунду перестала смеяться внутри.

— Я с тобой, Артём.

— Хорошо.

И только тогда он поцеловал меня.

* * *

Через минуту — может, через две — Артём отстранился.

Не далеко. На полшага.

Он смотрел на меня. Серые глаза. Низким, ровным голосом — голосом, который у меня в офисе он никогда не использовал — он сказал:

— Помоги мне.

Я моргнула.

— С чем?

— Я хочу, чтобы ты сделала это сама.

Я в эту секунду очень глубоко вдохнула.

Я подняла руки.

Я начала расстёгивать его рубашку.

Медленно — потому что у меня в этот момент дрожали пальцы. Я уточняю: у меня дрожали пальцы, в двадцать семь лет, после жизни в Берлине, после полугода в Амстердаме — у меня дрожали пальцы у мужчины в номере питерского отеля. Пуговица. Вторая. Третья.

Я стянула с него рубашку.

Я её повесила на спинку того же кресла, где висела моя толстовка. Это было такое маленькое вместе, которое я в эту секунду впервые ясно ощутила.

А потом я подняла глаза.

Я смотрела на него.

Это не было новостью, в строгом смысле. Я уже его видела — в кабинете, в пятницу, на скорости света. Но сейчас — в этом номере, при тёплом свете, с видом на купола Спаса в окне, без спешки и без офисного стола под спиной — я смотрела на него впервые.

У меня воздух застрял в горле.

Не потому что он был идеальный. У него был длинный светлый шрам на левом боку. У него на правом плече было маленькое родимое пятно. У него на груди несколько седых волосков, которые в Москве я бы наверняка не заметила, а тут заметила, потому что у меня сейчас работало ровно одно чувство, и это чувство было вижу его.

Я смотрела.

Я в эту секунду забыла, что я собиралась сказать.

Я в эту секунду забыла, что я вообще собиралась говорить когда-нибудь, в этой жизни.

Артём смотрел на меня.

Он, видимо, видел, что со мной происходит. И впервые за весь этот вечер у него в углу рта появилась очень короткая, очень мужская, очень довольная собой полуулыбка.

— Полина.

— Что.

— Дыши.

Да, действительно, я в эту секунду не дышала. Я не уверена, сколько секунд я не дышала. Я подозреваю, что секунд десять. Артём заметил.

Я выдохнула.

Я очень тихо сказала:

— Артём.

— Да?

— Я в большой беде.

Артём наклонился ко мне.

Он сказал мне в самые губы, тем же низким спокойным голосом, без всякой иронии:

— Я знаю. И я в ней — с тобой.

* * *

Я не буду здесь воспроизводить всё в подробностях.

То есть буду. Просто я хочу заранее предупредить:

Этот первый раз в этом номере на Мойке был не такой, как пятница в офисе.

Пятница была — срыв. Голод. Двое, которые две недели держались и наконец не выдержали. Это был взрыв с одной стороны и с другой.

Сегодня было другое.

Сегодня Артём раздел меня — полностью — очень медленно. Каждую вещь отдельно. С каждой остановкой — он целовал ту кожу, которая открывалась. Шея. Ключицы. Плечи. Грудь очень долго. Живот медленно, спускаясь к бёдрам. Внутренняя сторона коленей. И там, куда шла его дорога — там он остановился. На минуту. На две. На пять — я не знаю, сколько, у меня в этот момент перестали работать часы.

Артём языком умел делать одну конкретную вещь.

Он умел делать её очень хорошо.

Нет, хорошо —это не про него. Он мастерски вылизывал меня всю без остатка, то замедляясь, то вытворяя такие движения языком, что я даже не могла представить, как он это делает.

В какой-то момент — когда у меня уже начало плыть всё перед глазами, и я почти закрыла их — он на секунду остановился и сказал, очень тихо, тем самым низким голосом:

— Смотри на меня.

Я открыла глаза.

Я смотрела на него — снизу вверх, на его взъерошенные волосы, на его серые глаза, которые в эту секунду смотрели на меня с таким спокойным, ровным, мужским вниманием, какого ни один мужчина на меня раньше не смотрел.

И только когда я посмотрела — он продолжил. Он продолжил меня искушать, доводя до пика своим острым языком на моем клиторе и четким движением пальцев внутри меня.

Я стонала. Я никогда не была из тех женщин, которые молчат в постели, у меня в этом плане всё в порядке с уверенностью. Но в этот вечер — в этот первый медленный вечер — я стонала так, как стонет женщина, которая впервые в жизни понимает, что мужчина может делать с её телом то, что её партнёр шесть лет считал чем-то лишним.

Я видела, как другой рукой он водит по своему толстому члену и это заводило так, как никогда раньше.

В какой-то момент Артём, не отрываясь, очень тихо сказал в мою кожу:

— Громче.

Это была не просьба.

Это была констатация ожиданий. И в её низком тоне было что-то такое, от чего у меня внутри всё одновременно собралось и расплавилось.

Я не помню, послушалась ли я. Я подозреваю, что да, потому что еще несколько секунд и Артём с рыком излился около меня, доводя меня этим до грани, до пика — как угодно называйте — все будет в точку.

Когда я кончила — в первый раз за этот вечер — я кричала. Громко. До иступления, до черных точек в глазах. Мое тело билось в конвульсиях как никогда прежде, это был совершенно новый оргазм.

У меня по щекам потекли слёзы.

Это были слёзы того типа, которые случаются у женщин, когда их физическое тело догоняет их эмоциональное. И обе эти части — встречаются в одной секунде. Это редко происходит. У меня — впервые в моей жизни.

Артём поднял голову. Он увидел.

Артём не пошутил. Он очень тихо поднялся ко мне, очень нежно лёг рядом, и очень мягко вытер мои щёки большим пальцем.

— Я в порядке.

— Я знаю.

— Это просто.

— Я знаю, Полина.

Он лежал рядом. Он смотрел на меня. У меня в эту секунду в голове наконец-то заработал какой-то голос, и этот голос очень тихо сказал: Полина, ты только что плакала в постели с мужчиной. Это, для протокола, означает, что ты официально в него влюблена. Я тебе об этом сообщаю как твой внутренний голос. Будь любезна, прими этот факт.

Я приняла.

Артём тоже принял, но он принял что-то другое, я не знала, что именно. Я только видела, что у него в эту секунду в его серых глазах было новое выражение, и это выражение я могла бы прочитать как «теперь это окончательно».

Дальше он вошёл в меня. Медленно. До конца.

Без слов.

С тем дыханием в мою шею, которое заменяло всё.

Мы двигались медленно. Долго. Мучительно долго. Глаза в глаза. Это было самое интимное чувство, какое я когда-либо испытывала с мужчиной. Это было не про оргазм — оргазм мы уже отдали в первый акт. Это было про контакт. Глубокий. Прямой. С двумя людьми, которые смотрят друг другу в глаза, пока их тела делают то, что они должны делать.

Когда мы кончили — мы кончили вместе. Это, я хочу отметить, в моей жизни происходило два раза. Один раз — случайно, в восемнадцать. И один раз сейчас, в Питере, с мужчиной, в которого я была официально влюблена и которому я только что это сказала собственной слезой.

* * *

Мы лежали в кровати.

Я на боку, лицом к нему. Он на спине, рука под моей головой.

Артём очень тихо сказал в моё плечо:

— Полина.

— Да.

— Я закажу нам ужин в номер.

— Прямо сейчас?

— Через двадцать минут. У нас впереди вторая ночь. Нужны углеводы. Это медицинский факт.

Я рассмеялась.

Я рассмеялась громко, в подушку.

Артём рассмеялся со мной — впервые за весь этот вечер.

Это было самое лучшее, что я слышала в этой жизни. Смех Артёма Северова в номере отеля в Питере в субботу в восемь вечера. Я записала эту секунду в свой внутренний архив, и я её, видимо, буду оттуда доставать всю свою оставшуюся жизнь.

Артём заказал ужин.

Артём заказал мне пасту («ты, я заметил, любишь пасту»), себе стейк, бутылку красного, шоколадный мусс, фрукты, кофе, и почему-то банку оливок. Я не уточняю, зачем оливки. Я в эту минуту любила Артёма так сильно, что я не задавала вопросов.

Через двадцать минут пришёл официант.

Я в эту секунду была в халате. Артём в брюках и в расстёгнутой рубашке. Официант — молодой парень — посмотрел на нас, понял, что в этом номере происходит, и был совершенно профессионален. Я ему за это была благодарна.

Мы поели.

Мы говорили обо всём и ни о чём. Я рассказала ему про Барсика. Он мне про мать (один раз; коротко; видно было, что это для него до сих пор сложная тема). Я рассказала про папу. Он про шрам на боку (короткая история, на которую я до конца не дослушала, потому что было больно слышать).

Это был первый нормальный разговор в моей жизни с этим мужчиной.

И в эту секунду я понимала — это, наверное, не последний.

* * *

После ужина мы пили вино.

Мы пили вино около окна. Я в халате. Он без рубашки. На улице синий питерский вечер. На окне отражения нашего номера.

Я допила свой бокал.

Я повернулась к Артёму.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Что?

— А теперь — не медленно.

Артём моргнул.

А потом — впервые с шести часов вечера — у него в серых глазах что-то очень коротко вспыхнуло.

— Уверена?

— Уверена.

Артём поставил свой бокал.

Артём подошёл ко мне.

Артём — не глядя в глаза, без всяких предисловий — взял меня за бёдра, и буквально поднял. Я уточняю — поднял, как поднимают женщину, когда хотят, чтобы она оказалась там, где её хочет видеть мужчина.

Меня в эту секунду прижало к стене.

Стена была холодная. Спина моя — холодная. Артём — горячий.

Я обвила его ногами за талию.

Халат соскользнул с моих плеч.

Артём вошёл в меня — не медленно, не аккуратно, как полчаса назад в кровати. Резко. Полно. С тем мужским стоном в моё ухо, который означал, что он две недели держался, потом полчаса делал вид, что он держится медленно, и сейчас наконец отпустил все ограничения.

Я закричала.

Я не помню, что я кричала. Я подозреваю, что часть слов, которые я кричала, были по-русски. Часть — на каких-то посторонних языках. И часть — была не слова, а просто звуки.

Артём двигался жёстко. Глубоко. С тем темпом, который не оставляет времени на мысли. С той амплитудой, которая выбивала из моей головы все мысли.

Да у меня и не было мыслей.

У меня было одно ощущение — стена за спиной, мужчина впереди, тёплое дыхание у моего уха, и собственное тело, которое в эту секунду в его руках работало так, как оно никогда в моей жизни ни с кем не работало.

В какой-то момент я попыталась отвернуть голову — не для того, чтобы не смотреть, а просто потому что у меня глаза сами закрывались, и мне хотелось уткнуться в его шею и просто быть.

Артём этого не позволил.

Артём очень спокойно, не сбиваясь с ритма, перехватил мой подбородок одной рукой и развернул моё лицо обратно к себе.

— Не отворачивайся.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня. Серые глаза в полусантиметре от моих.

— Смотри на меня. До конца.

Я смотрела.

Я не отрывала глаз ни на секунду — и от этого, я думаю, было хуже, чем если бы я их закрыла. Потому что в эту секунду, когда мы оба смотрели друг другу в глаза, и его тело входило в моё с тем темпом, с которым тело входит в тело, когда мужчина больше не сдерживается — у меня внутри одно за другим перестало работать всё, и осталось только это. Его серые глаза в полусантиметре. Моё дыхание на его губах. Его дыхание на моих.

А потом — за несколько секунд до того, как я кончила — Артём наклонился к моему уху и сказал, очень тихо, тем самым низким голосом, в котором не осталось ни одной формальной интонации:

— Сейчас.

— Что.

— Кончи. Сейчас. Для меня.

Я кончила третий раз за этот вечер, туго сжимая его внутри.

Артём почти сразу за мной с глухим стоном в мою шею. С тем дыханием, которое мне в эту секунду было важнее, чем мой собственный пульс.

Мы стояли у стены.

Я обвитая вокруг него. Он держал меня под бёдра. Никто из нас не двигался ни секунды. Просто — дышали.

А потом он очень тихо сказал в мою шею:

— Я тебя люблю.

* * *

Я очень-очень спокойно закрыла глаза.

Я хочу зафиксировать одну вещь.

В моей жизни мне говорили «Я тебя люблю» четыре раза. Один раз — в институте, парень, имя которого я уже забыла. Один раз — Никита, ему было двадцать один, он говорил по привычке. Один раз — мой бывший шеф в Москве (это была пьяная история, я её не считаю в общую статистику). И один раз — Лука Бенедетти в Берлине, на корпоративе, в виде шутки на ломаном русском.

Артём был пятый.

И впервые в моей жизни это было сказано по-настоящему.

Без вопросительной интонации. Без проверки на реакцию. Без надежды, что я скажу в ответ то же самое. Просто констатация. У мужчины внутри есть факт, и мужчина этот факт назвал.

Я открыла глаза.

Я посмотрела на Артёма.

Серые. Тёмные. Глубокие.

— Артём.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не надо отвечать. Я тебе это не для того сказал, чтобы ты ответила. Я тебе это сказал, потому что я устал держать это внутри. Ты можешь промолчать.

— Я тебя тоже.

Я не была уверена, что я именно так собиралась это сказать. Я подозревала, что в моём первом ответном признании в любви будут какие-то фанфары, или огни, или какая-то особая интонация.

Получилось три слова. У стены питерского отеля. С моими голыми ногами вокруг его пояса. С его рукой у меня на спине.

Артём в эту секунду — впервые с того момента, как мы зашли в этот номер — закрыл глаза.

На секунду.

Когда он их открыл, в них было то выражение, которое я точно запомнила.

Это была победа. Не моя, не его. Просто победа. Тихая. Серьёзная. Окончательная. Общая.

* * *

Мы перешли обратно в кровать.

Артём меня туда перенёс. На руках. У меня к этой минуте ноги уже не очень хорошо работали — три оргазма за два часа дают такой эффект, я в этом убедилась на собственном опыте.

Артём положил меня. Он лёг рядом. Он притянул меня к себе. Моя голова на его груди. Его рука у меня в волосах.

Мы лежали.

Долго.

Я слушала, как у него бьётся сердце. Медленно. Ровно. Как у человека, у которого что-то очень важное только что встало на место.

В одиннадцать вечера он повернулся ко мне.

Очень медленно. Без слов.

В третий раз за этот вечер.

На этот раз спокойно. Уже не голодно, как у стены. Уже не первым медленным открытием, как в начале вечера. По-другому. Так, как занимаются любовью люди, которые знают, что у них впереди — не конец вечера, а только его середина. Что у них впереди ещё одна ночь.

Что у них впереди много ночей.

И возможно, я в эту минуту подумала, — впереди у них вся жизнь.

Это была самая опасная мысль, которую я когда-либо допускала.

Я её допустила.

Артём, я думаю, в эту минуту думал о том же.

* * *

Я уснула у него на плече.

Это, я хочу подчеркнуть, было первый раз в моей жизни, когда я уснула на плече у мужчины и мне это не мешало.

Обычно я люблю спать на боку, я храню вокруг себя пространство, я не любительница объятий ночью, я любительница своей собственной подушки.

На Артёме я уснула за полторы минуты.

На его плече. С его рукой у меня на боку. С его дыханием у моего виска.

Перед тем как уснуть, я очень коротко подумала одну вещь.

Полина.

Завтра тебе предстоит проснуться рядом с этим человеком.

И впереди у тебя целая, конкретная, отдельная жизнь, в которой этот человек будет рядом.

Ты к этому не готова.

Ты к этому никогда не будешь готова.

И это, как выяснилось — идеально нормально.

Потому что готовых не бывает.

Все мы притворяемся.

Иногда у нас получается. У меня в эту субботу в Питере — получилось.

Я уснула.