Глава 22. Унисон
В субботу в восемь вечера я приехала к Артёму.
С маленьким чёрным платьем. С минимальным количеством вещей в сумке. С пониманием, что я в эту субботу не возвращаюсь домой. С пониманием, что я в эту субботу — впервые с момента, как мы стали — мы, приехала к нему остаться на все выходные.
Он открыл дверь.
В джинсах. Босиком. В чёрной футболке. С тем серым взглядом, который у меня в груди делал одну особую конкретную вещь — что-то вроде сжатия и растяжения одновременно.
За его спиной — я увидела через холл — горел камин.
У Артёма в гостиной есть камин. Я раньше его не видела работающим. Я раньше думала, что он у него декоративный. Сегодня камин работал. С настоящим огнём. С запахом дерева. С тёплым жёлтым светом на стенах.
Я в эту секунду в моей голове очень тихо сказала самой себе:
Полина. У него камин зажжён. Это, я подозреваю, было не для меня. Это было из-за меня. У вас двоих очень разные вещи на сегодняшний вечер запланированы. Готовься.
— Ты зажёг камин.
— Да.
— Ты этим домом владеешь три года. Я ни разу не видела, чтобы у тебя горел камин.
— Я знаю.
— Артём.
— Заходи, Полина. У меня для тебя — вино, ужин, и одна свободная суббота.
* * *
Мы поели у камина.
На полу. На большом тёмно-сером ковре. У низкого столика. С двумя бокалами вина, с пастой (он опять угадал, что я люблю), с хорошим хлебом, с маленькими маслинами, которые он, я уверена, специально для меня купил, потому что обычный мужчина мужского профиля Артёма Северова не держит дома маленьких маслин — это вещь, которую покупают исключительно для женщин.
Мы говорили.
Говорили обычные люди. О работе. О Соловьёве (мы с ним закрываем третий этап на следующей неделе). О Соне (Соня впервые в моей жизни на этой неделе призналась, что хочет на дополнительные курсы — я ей пообещала оплатить). О его матери (мать в среду звонила, спрашивала, когда мы приедем в следующий раз). О Барсике (Барсик в воскресенье на прошлой неделе устроил папе скандал по поводу селёдки, папа в шоке).
Это был самый нормальный, самый человеческий, самый семейный разговор, какой у меня в моей жизни случался.
В одиннадцать вечера мы допили вторую бутылку.
Я повернулась к Артёму.
Артём смотрел на меня.
В свете камина серые глаза. Тёплые. У них в этот вечер был совершенно другой оттенок, чем обычно. Не сталь, не дым, не ноябрьское небо. Что-то более тёмное. Что-то очень-очень-очень близкое к настоящему теплу.
Я очень спокойно протянула руку.
Я очень спокойно взяла его лицо в свою ладонь.
Я очень спокойно сказала ему в губы:
— Артём. Я тебя хочу.
— Я знаю, Полина.
— Сейчас.
— Знаю.
— Здесь.
Серые глаза. В них в эту секунду что-то очень коротко вспыхнуло.
* * *
Артём очень медленно убрал со столика бокалы.
На пол.
Я хочу зафиксировать одну деталь.
Артём — мужчина, у которого в кабинете всегда чистый стол. Артём — мужчина, у которого дома в гостиной не валяется ни одной лишней вещи. Артём очень спокойно поставил винные бокалы на пол, без подставок, у нашего ковра — и в эту секунду я поняла, что у него сегодня приоритеты были совершенно другие, чем обычно.
Он повернулся ко мне.
Он притянул меня к себе. Не за руку, не за плечо — за затылок. Так, как притягивают мужчины, когда хотят, чтобы между двух лиц перестала существовать дистанция.
Мы целовались.
Долго. Медленно. С тем дыханием, которое в моей жизни появилось — впервые — после Питера, и которое теперь означало, что у меня в крови работает один конкретный мужчина, и моё тело это знает.
Я уточняю — мы целовались минут десять, не меньше. Только. Без перехода куда-либо. Просто — губы, дыхание, его пальцы у меня в волосах.
У меня в голове в эту секунду шёл один тихий комментарий: Полина, ты раньше думала, что десять минут одного только поцелуя — это либо подростковая неуверенность, либо отсутствие фантазии. Поздравляю себя — ты ошибалась.
Артём отстранился. На сантиметр.
Он сказал мне в самые губы, тем низким голосом:
— Раздевайся.
Я моргнула.
— Артём.
— Я хочу смотреть, как ты это делаешь.
У меня внутри в эту секунду что-то очень странно сжалось.
Я не из тех женщин, которые любят раздеваться под взглядом. Я в моей предыдущей жизни всегда выключала свет, всегда быстро снимала одежду, всегда хотела сразу перейти к телу, без сцены раздевания. Я считала, что я некрасиво раздеваюсь. Я в свои двадцать семь не подозревала, что я ошибаюсь.
Артём в эту секунду меня просил сделать то, чего я раньше избегала.
Я встала. На колени, на ковре, у камина. Я подняла руки. Я начала снимать платье — медленно. Через голову. Артём смотрел на меня. В свете камина.
Я в эту секунду в его глазах видела себя. И в эту секунду — впервые за двадцать семь лет — я себе понравилась.
Артём очень тихо сказал, не сводя с меня глаз:
— Ты нереальная. Иди ко мне.
Я пошла.
* * *
Мы занимались любовью на ковре у камина.
Медленно. Долго. Очень внимательно — Артём вёл всё это так, как ведёт мужчина, у которого в эту ночь впереди ещё одна, и ещё одна, и поэтому первая может быть бесконечной.
Я лежала на спине. Огонь камина на моей коже. Артём — надо мной. Между нами — нет дистанции, нет ткани, нет ничего.
Когда он входил в меня — первый раз за этот вечер — он не отрывал от меня глаз.
Очень медленно.
До конца.
С тем дыханием, которое говорило больше, чем все слова, какие у нас с ним за два месяца были.
— Не уходи.
Артём замер.
Я не имела в виду в эту секунду, физически. Я имела в виду — никогда. И Артём это понял. Он это понял за полсекунды. У него на лице промелькнуло такое выражение, которого я в моей жизни на мужских лицах не видела никогда.
Он наклонился ко мне.
Он сказал мне в губы:
— Никогда.
И только потом он начал двигаться.
Это была медленная сцена. У камина. С его руками, которые знали, что делать со мной. С его дыханием у моего уха. С его словом, которое он мне раз в две минуты говорил тем самым низким голосом — одно слово, всегда одно и то же:
— Моя.
Не в первой формулировке, а как утверждение. Без вопроса. Без проверки. Просто — констатация.
Я к этому слову на третий раз привыкла.
На пятый — начала отвечать своим телом.
Когда я кончила — я очень тихо сказала ему в шею:
— Твоя.
Артём кончил почти сразу после меня — с тем глухим звуком, который у мужчины бывает только тогда, когда у него в эту секунду что-то очень важное встаёт на место.
Мы лежали у камина.
Я на нём. Он у меня под щекой. Его сердце — у моего уха. Его рука — у меня в волосах.
Очень долго.
Я в эту секунду осознала одну простую вещь.
Раньше у меня в жизни секс был — событие. С началом, серединой, концом. С отдельным выделенным временем.
Сейчас секс перестал быть событием. Сейчас он стал формой. Формой, в которой я с этим конкретным человеком провожу свою жизнь. С камином. С винными бокалами на полу. С его дыханием у моего виска. С его словом «моя» на третий раз. С моим «твоя» на десятый.
Это, я думаю, и есть взрослая физическая близость.
У меня впервые в моей жизни.
* * *
В полпервого ночи он отнёс меня в ванную.
Отнёс. На руках. У меня от первой сцены ноги ещё плохо работали, я подозревала, что у меня в принципе оставшаяся часть ночи будет с проблемами ходьбы. Артём, видимо, это понял раньше меня.
У Артёма ванна. Я её раньше видела, в один из моих визитов в эту квартиру, когда я мыла руки. Я тогда обратила внимание, что у него ванна очень большая. Очень-очень большая. Чёрная. Овальная. С двумя сидениями. С отдельной системой подачи горячей воды.
Я тогда подумала — богатые странные люди.
Я тогда не понимала, что эта ванна у нас сегодня в плане.
Артём открыл воду. Горячая. С пеной (с пеной — я не ожидала, у Артёма дома есть пена для ванн, я этот факт зафиксировала отдельно).
Артём посадил меня в воду. Сам зашёл следом. Я оказалась у него на коленях. Лицо к лицу.
Вода горячая. Тёплая. У меня по коже пошёл озноб от контраста с прохладной ванной.
Артём очень спокойно сказал:
— В этой ванне раньше никого не было.
Я моргнула.
— Никого?
— Никого. Я её три года назад выбирал — на двоих. Тогда — для одного. Сегодня — для двоих.
Я очень глубоко вдохнула.
Я в эту секунду понимала — Артём только что сказал мне, что три года назад он покупал эту ванну с мыслью, что когда-нибудь в ней будет женщина. Что три года он её хранил пустой. И что сегодня впервые. Со мной.
Я положила руку ему на щеку.
— Я не уйду.
— Я знаю.
— Я тебе сейчас это говорю официально. Как взрослая женщина взрослому мужчине. Я в этой жизни боюсь многих вещей. У меня есть страх, что ты меня обидишь. У меня есть страх, что у нас с тобой не сложится. У меня есть страх, что мой папа в чём-то ошибся. У меня в принципе очень много страхов.
— Но?
— Но я больше не хочу бояться. Артём. Я больше не хочу. Я двадцать семь лет боялась — Никиту, мою работу, мою профессию, моё одиночество. Я в моей жизни боялась всех и всё. С тобой я хочу перестать.
Артём смотрел на меня.
В его серых глазах в эту секунду — впервые за всё время, что я их видела — что-то очень коротко блеснуло. Я подозреваю, что это была слеза. Я не уверена. У Артёма с этим инструментом плохо. Но в эту секунду что-то блеснуло.
Артём очень тихо сказал:
— Полина. Ты со мной. Навсегда. Если ты согласишься — я этого не отменю.
— Я согласилась, Артём.
— Я знаю.
Мы сидели в ванной.
Очень долго.
Молча.
В воде. В тепле. С тем тёплым водяным паром у потолка, в котором было — очень спокойно.
* * *
В какой-то момент — я не могу точно сказать, через сколько — Артём начал меня целовать.
В губы. В скулы. В шею. У ключицы. Под линией челюсти. Туда, куда обычные мужчины не целуют, потому что не знают, что это место есть.
Артём знал.
Артём знал моё тело лучше, чем я сама. Я этому факту в эту секунду перестала удивляться. Я этим фактом начала пользоваться.
Мы занимались любовью тихо.
Я сидела у него на коленях. Лицом. В воде. С его руками у меня на бёдрах. С его дыханием у моих губ.
Мы слились воедино: я на нём, он во мне, при этом его руки блуждали по моему разгорячённому телу, то и дело задевая мой возбуждённый клитор, а язык вёл борьбу с пиками моих сосков, иногда переходя в наступление и покусывая — что-то на грани наслаждения с болью.
Меня в первую очередь не возбуждало то, что я сверху и он под моим контролем, и даже не то, что он выбивал из меня стон за стоном, смешивая нежные медленные толчки с интенсивным животным сексом, меня возбуждало одно: Артём очень тихо говорил мне в ухо одну вещь — снова и снова — на разных интонациях:
— Полина.
Не Светлова. Не малыш. Не детка. Просто моё имя. Полина. С его конкретной интонацией. С его тёплым дыханием в моё ухо.
Я в эту секунду в моей голове очень тихо подумала: Я в моей жизни тысячу раз слышала своё имя. От разных людей. С разными интонациями. От Артёма Северова — оно звучит так, как будто меня впервые в моей жизни кто-то правильно произносит.
Когда я кончила — я очень тихо ответила ему его же словом:
— Артём.
Просто его имя.
С моей конкретной интонацией.
С моим тёплым дыханием у его уха.
Артём кончил через две секунды.
* * *
В половину третьего ночи мы перебрались в спальню.
Он меня снова отнёс. У меня на этот раз ноги работали ещё хуже, чем час назад. Я подозреваю, что в моей жизни на завтра был запланирован один профессиональный массаж.
Артём положил меня в кровать. Накрыл одеялом. Лёг рядом.
Я повернулась к нему.
Артём в этот момент выглядел невероятно. Не как обычный Артём Северов. Не как босс в чёрном костюме. Как — я не подберу другого слова — счастливый человек.
У него на лице было выражение, которого я раньше у него не видела. Расслабленное. Лёгкое. С короткой улыбкой в углу рта. Как у человека, у которого внутри что-то — очень важное — наконец отдохнуло.
Я очень спокойно сказала:
— Я тебе скажу одну вещь. Я её сейчас скажу, а потом мы с тобой будем спать.
— Слушаю.
— Я тебя люблю.
— Я знаю.
— Я тебя люблю очень.
— Я знаю, Полина.
— Я тебя люблю настолько, что мне даже самой страшно. Никогда я никого так не любила. Никогда. Я в моей предыдущей жизни думала, что мой максимум — это была шестилетняя история. Оказалось, что мой максимум — на восьмой неделе с конкретным мужчиной. Я не справляюсь, Артём. Я тебе об этом сообщаю — как пользователь сервиса сообщает разработчику об ошибке.
Артём очень коротко рассмеялся.
— Полина. У тебя профессиональная деформация.
— Я знаю.
— Полина.
— Да.
— Я тебя люблю обратно. С такой же силой. С тем же испугом. Я тебе об этом сообщаю, как разработчик отвечает пользователю: ошибка зарегистрирована. Ремонту не подлежит. Это — фича.
— Артём.
— Что.
— Это лучшее, что ты мне когда-либо говорил.
— Я знаю.
* * *
Мы занимались любовью в третий раз — в три часа ночи.
Это была самая медленная сцена.
Не голод, как у камина. Не страстная тишина, как в ванне. Что-то другое. Что-то — почти сонное.
Я лежала на спине. Артём — надо мной. Лоб ко лбу. С тем дыханием, которое в эту секунду заменяло все слова, какие мы оба могли бы придумать.
Мы двигались очень медленно. Очень глубоко. Очень — у меня нет другого слова — вместе.
В какой-то момент Артём остановился — глубоко внутри меня — и сказал, очень тихо, очень спокойно, в мои губы:
— Ты со мной. Навсегда.
— Артём.
— Это — констатация, Полина. Не вопрос.
— Знаю.
— Я тебя из своей жизни уже не отпущу. Никогда. Просто чтобы ты знала.
Я смотрела ему в глаза.
В свете маленькой лампы над кроватью — его серые глаза были тёмными, глубокими, и в них было то выражение, которое у меня в моей жизни впервые появлялось рядом со мной у мужчины. Это выражение я могу описать одним словом: решение. Принятое. Закрытое. Без вариантов.
Я очень тихо сказала ему в губы:
— Не отпускай.
Артём очень нежно поцеловал меня.
И только потом — продолжил двигаться. Держа нас обоих на этой грани настолько долго, сколько мог, я уже даже не умоляла довести меня скорее до пика, я слилась с ним в этом бесконечном удовольствии.
Когда мы кончили — мы кончили почти одновременно. Тихо. Без криков. Просто — два дыхания, которые перешли в одно.
* * *
Мы лежали.
Очень долго.
Я — на его груди. Он — рука у меня в волосах. На потолке — короткий жёлтый свет от лампы. За окном — ноябрьская ночь, тёмная, холодная, бесконечная.
Мы шептали.
Мы шептали. Друг другу. О мелочах. О крупных вещах. О том, какой кофе у меня в доме на воскресенье есть (отвратительный, я в воскресенье обычно к маме езжу). О том, что Артём в детстве мечтал быть моряком (это, я не знала, у меня появилась новая информация). О том, какая у Сони сестра (она у меня в команде неделю назад случайно проговорилась — её сестра живёт в Берлине, работает в какой-то страшно крупной компании, Соня её редко видит, но обожает). О том, что Артём думает про моего папу. О том, что я думаю про его маму. О Барсике.
Это были самые лучшие два часа моей жизни.
Я этому факту в эту секунду не удивилась.
Я этим фактом наслаждалась.
В пять утра я уснула.
На его груди.
С его рукой у меня в волосах.
С твёрдым пониманием, что я могу больше никогда в моей жизни не возвращаться в мою отдельную постель в моей отдельной квартире на моей отдельной улице.
И что мне это, оказывается, не страшно.
* * *
В воскресенье в три часа дня я уезжала.
Мне завтра в восемь утра нужно было быть в офисе. Завтра у меня была презентация для Соловьёва, к которой я готовилась две недели. У меня дома были вещи, документы, заметки, нужная мне одежда. Мне нужно было домой.
Артём проводил меня до двери.
Артём в эти три месяца меня не провожал до двери ни разу. Он обычно прощался у лифта. В эту минуту он спустился со мной на парковку. Он подошёл к моей машине. Он открыл мне дверь, что он раньше не делал, потому что я ему это запретила в первую неделю работы.
Я в эту секунду этого запрета не вспомнила.
— До завтра.
— До завтра, Артём.
Я очень коротко поцеловала его.
Он очень коротко ответил.
Я села в машину.
Я выехала с его парковки.
В зеркало заднего вида я увидела — Артём стоял.
Он стоял, как стоят мужчины, которые только что отпустили женщину и которые в эту секунду думают о том, что им нужно сказать ей одну вещь — конкретную, важную, не отменимую — и которые в эту же секунду понимают, что они её сегодня уже не скажут.
Я этого не видела.
Я ехала.
В моей машине играл рэп. У меня в голове — мама Артёма, его ванна, мой папа, наш «навсегда».
Я была счастлива.
Не «довольна». Не «в норме». Не «у меня всё хорошо». А именно — счастлива, в полном смысле этого слова, со всеми его оттенками, с пиковой версией этого состояния, у которой нет улучшенной версии.
Была одна записка на холодильнике, которую Артём мне накануне положил в сумку, и которую я нашла случайно, когда искала зубную щётку.
Записка была короткая. Тем же почерком, что у меня в понедельник утром на кухне.
« Полина. Я тебя люблю. Я тебя не отпущу. А. »
Я улыбнулась.
Я в эту минуту не могла знать, что эта записка — последняя простая записка моей старой жизни.
Я не могла знать, что в понедельник всё это закончится.
Я была счастлива.
Это, я думаю, и было самой страшной частью.