Глава 23. Подслушивать не моё. Знать правду — моё

Я проснулась в понедельник в шесть утра.

Не потому что у меня будильник. Я проснулась сама. С тем тихим утренним ощущением, которое появилось у меня впервые в этот ноябрь, и которое я расшифровала как «у меня в жизни всё хорошо». Я раньше не знала, что у этого ощущения есть свой особый утренний оттенок. Я его не определяла. Я его впервые почувствовала.

Я лежала. Я смотрела в потолок. Я улыбалась.

Я хочу зафиксировать одну деталь. Я не из тех людей, кто улыбается, когда никто не смотрит. У меня лицо обычно нейтральное в одиночестве. Я в это утро в шесть часов в моей пустой спальне лежала и улыбалась. Это, я думаю, был верхний предел моей жизненной шкалы за последние шесть лет.

В шесть пятнадцать я встала.

Я в этот день должна была быть на работе в восемь. У меня в десять презентация Соловьёву. У меня в сумке должен был быть мой рабочий ноутбук. Я обнаружила, что я ноутбук в пятницу забыла на своём столе в офисе.

Я выехала в офис в семь. Я планировала забрать ноутбук, проверить почту, и доработать одну деталь презентации до прихода Димы и Сони.

Я в эту минуту думала, что у меня хорошо складывается утро.

Ох, как я была неправа.

* * *

В офис я приехала в семь тридцать.

В здании было тихо. На ресепшене сидел дежурный охранник Серёжа, я его знала, мы по утрам иногда вместе пили кофе. Серёжа кивнул мне. Я кивнула Серёже.

Я зашла в лифт.

Я нажала свой этаж.

Я в лифте посмотрела на себя в зеркало. Я была в чёрных брюках, в простой белой блузке, с распущенными волосами, без макияжа (я по утрам в офис обычно без макияжа, наношу его на ходу). У меня в зеркале лицо было нормальное. Спокойное. С тем выражением, которое я наблюдала впервые: счастливое.

Лифт открылся.

Я вышла.

В коридоре было пусто.

Я пошла к своему кабинету.

По дороге я проходила переговорную — стеклянную, угловую, ту, в которой обычно проводят встречи Артём, Кирилл и Игорь, когда у них что-то срочное.

В переговорной горел свет.

Это в семь тридцать утра было необычно.

Я остановилась.

Я остановилась не потому, что я хотела подслушивать. Я остановилась, потому что свет в переговорной в это время — это значило, что у нас в холдинге происходит что-то срочное, и я как старший разработчик имела право знать.

По крайней мере, я тогда так себя оправдала.

Сейчас я понимаю, что я остановилась, потому что у меня внутри уже что-то сработало. Какой-то сигнал. Какое-то предчувствие.

Я подошла ближе.

В переговорной два человека. Артём. Кирилл.

Они меня не видели. Я подошла со стороны коридора, где стеклянная стена переговорной обрамлена матовой полосой — там слепое пятно, я знала, я этим пятном пользовалась раньше, когда не хотела, чтобы меня было видно из коридора.

Дверь переговорной была приоткрыта.

Голоса доходили чётко.

* * *

Кирилл говорил.

Голос серьёзный. Без шуток. Без обычной кириловой лёгкости. Кирилл говорил так, как Кирилл говорит примерно раз в три года.

— …и поэтому я тебе говорю — у нас сегодня и завтра. После этого Сторожев пойдёт сам. Игорь вчера получил подтверждение.

— Кирилл.

— Что.

— Я ей не скажу сегодня. У меня в десять у неё презентация. Я не буду её ломать перед презентацией.

— Артём, ты у нас уже две недели не говоришь. Ты её ломаешь каждый раз заново.

Я замерла.

Я в этот момент должна была развернуться и уйти. У меня было правило, которое я в моей жизни нарушала только один раз, в шестнадцать лет, по поводу маминого разговора с её сестрой. После этого случая я больше не подслушивала. У меня было правило.

Это правило я в эту секунду нарушила.

Я осталась.

— Артём. Я тебя в последний раз спрашиваю. Скажешь ей до конца недели?

— Я не знаю, Кирилл. Я все две недели пытаюсь. У меня не получается. Я уже не уверен, что я смогу.

Пауза.

Кирилл выдохнул.

— Артём. Ты сейчас вспомни, как это начиналось. У нас было совещание в начале осени. Ты нам показал её фото. Ты нам сказал — «покупаем проект, инвестицию ». Ты нам сказал — это окей по-человечески, потому что мы её просто перекупаем как специалиста, и она тебе как женщина не нужна. Ты тогда говорил твёрдо. Мы тебе поверили. Мы с Игорем под тебя купили этот холдинг — почти за полтора миллиарда. Под её алгоритм. Под её приезд. Под её работу. Ты помнишь?

— Помню.

— Артём, я тебе не претензию предъявляю. Я тебе напоминаю. Мы её под себя купили вместе с компанией. Это наше решение. Я об этом не жалею. Но ты ей про это так и не сказал. Ни на парковке, ни в Питере, ни на ковре у камина в субботу.

— Кирилл, не упоминай ковёр.

— Артём, не уходи в детали. Я тебе сейчас говорю по существу. Полина — наш специалист, наш сотрудник, наша вложенная инвестиция, наша цель покупки этого холдинга. И всё это она не знает. Она думает, что её хедхантила какая-то берлинская контора, что наш холдинг её принял случайно, и что ты её увидел только в ноябре на парковке. Это всё — не правда. Ты помнишь, что это не правда?

— Помню, Кирилл.

— А Сторожев… Сторожев теперь знает, что у Полины есть наш интерес, и что её алгоритм — это причина, по которой мы купили холдинг. Сторожев пойдёт через неё. Сторожев в среду или четверг — на этой неделе — выйдет к ней сам. Он ей всё расскажет. Артём, он всё ей расскажет — и про наш план, и про охрану, и про то, что ты её знал по имени за три месяца до парковки. У него на это есть мотив. И он не остановится.

— Я знаю, Кирилл.

— Артём. Скажи. Ей. Сам. Сегодня.

— Я скажу.

— Когда.

— После презентации. Сегодня вечером. У меня. Я ей скажу всё.

— Артём, ты три раза говорил «вечером».

— Кирилл, я серьёзно.

Кирилл помолчал.

— Хорошо. Я тебе верю. В последний раз.

— Спасибо, Кирилл.

— Не за что. И, Артём.

— Что?

— Помни. Ты её любишь. Я это вижу. Игорь это видит. Я не знаю, что с этой любовью у тебя в голове, и я не знаю, выживет ли она после твоего сегодняшнего разговора. Но если она выживет — это будет потому, что ты сегодня скажешь сам. Если она не выживет — это будет потому, что ты опоздал на неделю.

— Я понял.

* * *

Я не помню, как я отошла от двери.

Нет, физически я шла. Мои ноги работали. Я делала шаги. Я не споткнулась, я не упала, я не издала ни одного звука. Я была тихая. Я была невидимая. Я была — функция, не человек.

Я зашла в свой кабинет.

Соня ещё не пришла. Дима — тоже. Никого в моём кабинете не было. Только мой ноутбук на столе и моя серая мышка.

Я взяла ноутбук.

Я положила его в сумку.

Я повернулась к двери.

Я вышла.

По коридору. Мимо переговорной — я её обошла другим путём, через зону кухни и через запасной выход. Они меня не видели. Они продолжали говорить — я слышала Кирилла через стекло, но слов уже не разбирала, и слава богу, потому что больше слов я бы в эту минуту не выдержала.

Я вышла к лифтам.

Я нажала кнопку.

Лифт открылся.

Я вошла.

Я нажала первый этаж. Лифт пошёл вниз.

В лифте — зеркало.

В зеркале — женщина.

Я её не сразу узнала.

У женщины — белая блузка, чёрные брюки, распущенные волосы, без макияжа. У женщины лицо, на котором ничего нет. Не печаль, не злость, не шок. Просто нет лица. Глаза смотрят, но в них нет ни одной эмоции, потому что эмоции в эту секунду все одновременно отключились.

Я смотрела на эту женщину.

Я в эту секунду подумала ровно одну вещь:

Это, оказывается, я.

* * *

Лифт открылся на парковке.

Я дошла до моей машины. Я открыла дверь. Я села. Я закрыла дверь.

Я не завела двигатель.

Я сидела.

Я держала руки на руле.

У меня в голове крутилась одна фраза. Не Артёма. Не Кирилла. Моя собственная.

Мы её под себя купили вместе с компанией.

Это, я хочу подчеркнуть, была фраза Кирилла. Но я её в эту секунду в моей голове повторяла своим голосом. Это, я подозреваю, был защитный механизм — мне было легче воспринимать эту фразу как мою, потому что если она была не моя, она была кого-то из них, и тогда я должна была вспомнить лицо этого человека, а лицо этого человека я в этой секунду вспоминать не могла.

Я смотрела на руль.

У меня в моей сознательной жизни был один момент — в Берлине, на четвёртый месяц моей работы — когда у меня случилась паническая атака на станции метро. Я тогда стояла на платформе, и у меня в голове очень спокойно отключились все функции, и я просто стояла. Я тогда простояла на платформе семнадцать минут, пропустив три поезда, пока ко мне не подошёл какой-то немец и не спросил, всё ли со мной хорошо.

Я тому немцу сказала «ja». И зашла в следующий поезд.

Сейчас — у меня в машине — у меня в голове был такой же эффект.

Только немца не было.

Я сидела.

Я не плакала.

Я хочу зафиксировать — я не плакала. У меня не было слёз. У меня не было желания плакать. У меня в эту секунду в принципе не было ни одной нормальной человеческой эмоции, в которой можно было плакать. У меня была пустота. Очень спокойная. Очень ровная. Очень глубокая.

Я сидела с руками на руле.

Я в эту секунду умела водить машину. Я умела программировать. Я умела варить мамин рецепт борща. Я умела делать три вида отжиманий. Я умела собирать конструктор, в восемь лет это было моё любимое развлечение.

Я в эту секунду не умела завести машину.

Я смотрела на руль и не понимала, что мне с ним делать.

Я простояла на парковке двадцать минут.

* * *

В семь пятьдесят пять я завела двигатель.

Я сделала это автоматически. У меня в голове что-то очень тихо щёлкнуло — какой-то таймер, какая-то функция, какая-то базовая программа, которая поняла, что если я в этой машине ещё буду сидеть, я с этой машины не выйду уже никогда.

Я выехала с парковки.

Я не знала, куда я еду.

Сегодня у меня в десять была презентация Соловьёву. У меня были обязательства. У меня была команда. У меня был Дима, у которого жена в больнице на сохранении и который две недели готовился к этому моменту так же, как я.

Мне было всё равно.

Не в смысле, что я не уважала моих людей. В смысле, что у меня в эту секунду внутри в принципе перестал работать какой-то механизм.

Уехать.

Я уехала.

Я ехала по Москве. Без направления. На зелёные. Через перекрёстки, по которым я в моей жизни ездила, на которых я в моей жизни не была, и по тем, на которых я даже не помнила, что они существуют.

Я в восемь сорок очутилась на Третьем кольце.

Я в девять двадцать была у МКАДа.

Я в девять пятьдесят свернула в одно конкретное место, потому что моё подсознание оказалось умнее, чем я сама, и поняло, что мне сейчас нужно.

Я приехала к Еве.

* * *

Ева открыла дверь.

Ева в халате. С маской для лица. С волосами в полотенце. С чашкой кофе в руке.

Ева увидела меня — и за секунду её всё это перестало быть Евой.

— Полина.

Я открыла рот.

Я хотела сказать… Я хотела сказать… Я хотела сказать что-нибудь, что объясняло бы, почему я в десять утра в понедельник стою у её двери в офисной одежде, не на работе, не на презентации Соловьёва, а у её двери.

Из моего рта не вышло — ни одного слова.

Я смотрела на Еву.

Я в эту секунду вдруг разучилась говорить.

Ева, которая в нашей жизни никогда не молчит, у которой всегда есть три остроумных ответа, у которой за пятнадцать лет нашей дружбы никогда не было сцены, в которой она бы не успела что-то сказать — Ева в эту секунду тоже не сказала ни слова.

Ева отступила в сторону.

Ева открыла дверь шире.

Я зашла.

Ева закрыла дверь.

Ева положила свою чашку кофе на столик в прихожей.

Ева подошла ко мне.

Ева обняла меня.

Очень крепко. Очень молча.

И только тогда — впервые за два с половиной часа — у меня из глаз пошли слёзы.

Не одна слеза. Не аккуратные капли. Слёзы пошли — как пошли. Тихо. Молча. Без всякого моего управления.

Ева стояла. Ева держала меня. Ева не спрашивала — что.

Ева, видимо, по моему лицу всё уже поняла.

У моей лучшей подруги был самый страшный талант в её жизни — она поняла за три секунды по моему лицу, что у меня катастрофа, и что вопросы в эту минуту были — лишние.

Она просто меня держала.

Я плакала.

Долго.

У неё на плече.

В её прихожей.

В моих чёрных брюках и в моей белой блузке, которые я в это утро надевала, не зная, что эта одежда — будет одеждой моего самого худшего дня в этом году.

* * *

Через полчаса я лежала у Евы на диване.

Без обуви. В её халате — она мне его дала, потому что в моей одежде я не хотела находиться больше ни секунды. С чашкой чая в руках, который я не пила.

Ева сидела на полу у дивана. Передо мной. Молча.

Я очень спокойно сказала:

— Ева.

— Да.

— Я тебе сейчас расскажу.

— Хорошо.

Я рассказала.

По пунктам. Без эмоций. Без интонаций. Без моего обычного юмора. Это была — самая короткая, самая ровная, самая без-моего-голоса история, какую я когда-либо рассказывала Еве. Я в этой истории звучала, как ChatGPT, у которого попросили краткое содержание.

Холдинг купили под Полину Светлову.

Артём знал её имя за три месяца до парковки.

Её алгоритм был целью покупки.

Её хедхантила контора, которую наняли они.

Глеб Сторожев — давний враг, которого они выкинули двенадцать лет назад, и который сейчас идёт в её сторону.

У неё за спиной — охрана, о которой она не знала.

Артём ей про это всё две недели не говорил.

Я закончила.

Я отпила холодный чай.

Я посмотрела на Еву.

Ева смотрела на меня.

Ева очень тихо сказала:

— Полина.

— Что.

— Я тебе сейчас одну вещь скажу. Только не злись на меня.

— Слушаю.

— Я тебе её скажу не как подруга. Я тебе её скажу как взрослая женщина другой взрослой женщине. Хорошо?

— Хорошо.

Ева сделала вдох.

— Полина. Это не повод его бросить.

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

— Ева.

— Полина, не перебивай. Слушай. Это плохой поступок. Он тебе должен был сказать. Он трус. Он молчал две недели — это плохо. Я бы за это с ним пять часов разговаривала, и пять из них я бы кричала. Но, Полин, он тебя любит. Он купил холдинг, потому что увидел тебя как профессионала. Это нормальный бизнес-ход. Это не грязно. Это то, как делаются крупные сделки. И потом он тебя увидел лично — и попал. По-настоящему. По-большому. Я это видела. Я видела вас в Питере, я видела вас в субботу у его камина — я не видела, но я представляю — и это была не игра. Это большое. И вот это большое сейчас стоит на одном тонком вопросе: ты ему дашь шанс объяснить или не дашь.

— Ева.

— Полина.

— Я ему дам шанс.

— Хорошо.

— Но не сегодня.

— Полина.

— Ева, я сейчас не могу. Я в эту секунду в принципе не существую. У меня внутри пустота. Я с пустотой не разговариваю с мужчинами. Я ему дам шанс, но позже. Через неделю. Через две. Я в этом сейчас не клянусь, Ева. Я знаю одно — сегодня я с ним не разговариваю. Сегодня я тут. С тобой.

— Хорошо, Полина.

— Спасибо.

— Не за что. И, Полина.

— Что.

— У меня в холодильнике есть мороженое. У меня в шкафу есть вино. У меня есть три фильма, которые мы можем смотреть. У меня есть запасной халат твоего размера, потому что я ради тебя его пять лет назад купила и держу для таких случаев. Тебе ничего не надо делать. Тебе можно тут просто быть.

Я закрыла глаза.

Я кивнула.

* * *

В одиннадцать пятнадцать у меня зазвонил телефон.

Я посмотрела на экран.

« Дима ».

Я уточняю — у меня в десять была презентация. Я в одиннадцать пятнадцать должна была быть в офисе, отвечать на вопросы Соловьёва. У Димы, я понимала, в эту секунду была паника.

Я не подняла трубку.

Я выключила телефон.

Это впервые в моей рабочей жизни. Я телефон в рабочее время не выключала никогда.

Я в эту секунду в моей голове очень тихо сказала Диме мысленное «Держись и… Извини».

Дима меня, я была уверена, простит. Я ему завтра объясню.

Завтра.

Я в эту секунду не знала, что у меня впереди будет завтра, в которое мне придётся объяснять не только Диме. А ещё Артёму, моему папе, моей маме, Антону, моей собственной жизни.

Завтра у меня впереди был большой объяснительный день.

А пока — пока был понедельник, мороженое из холодильника Евы, и халат, который Ева для меня держала пять лет.

Я очень спокойно подумала одну вещь.

Я в эту минуту в жизни знала ровно три вещи.

Первая — мой холдинг купили под меня.

Вторая — Артём этого мне не сказал.

Третья — я его всё равно люблю.

И последняя из этих трёх — была самая плохая новость дня.