Глава 24. Я думала, я тебе досталась. А я тебе была заказана

Во вторник в восемь утра я выехала из квартиры Евы.

Я у неё ночевала. Ночь была плохая. Я не спала. Я смотрела в потолок чужой спальни. Я думала.

Я в эту ночь думала об одной вещи.

У меня в моей жизни никогда не было женщины, которая в моём возрасте стояла перед таким разговором. У меня не было образца. У меня в моих книгах был Достоевский (плакать четыреста страниц), Чехов (медленно умирать в провинции), Толстой (броситься под поезд). Из современного — Сэлли Руни (молчать до конца книги). У меня всех этих моделей хватило бы на одну отдельную плохую жизнь, и ни одна из них мне не подходила.

Я решила сделать по-моему.

Я в эту ночь приняла одно решение.

Я не приду к нему в слезах.

Я не приду к нему с криком.

Я не приду к нему с эмоциями.

Я приду к нему — точно так, как пришла бы взрослая женщина к взрослому мужчине, который её обманул на серьёзные деньги. Холодно. По делу. С тем выражением лица, которое означает, что мы здесь сейчас — два профессионала, и наш разговор займёт ровно три минуты.

Я надела чёрную блузку.

Я надела чёрные брюки.

Я надела чёрные кеды.

Я собрала волосы в низкий хвост — не в наш с Артёмом небрежный хвост, а в строгий. Как на собеседование в банк.

Ева увидела меня в прихожей.

Ева не сказала ни слова.

Ева очень коротко поправила мне воротник. Поцеловала в лоб. Сказала одно:

— Я тут. После — приезжай.

— Хорошо.

* * *

Я приехала в холдинг в восемь сорок пять.

Я зашла в офис.

На ресепшне сидела хорошенькая администраторша. Она посмотрела на меня. У неё на лице я очень коротко прочитала «ты не сегодня» — это, я думаю, на каком-то корпоративном уровне в офисе уже всё знали. Это так работает. У меня вчера была презентация. Я её не провела. Артём, я подозревала, к этому утру уже знал, что я вчера была у Евы. Игорь не из тех людей, которые не знают, где их охраняемые объекты находятся.

Я кивнула администраторше. Я пошла к лифту.

Я поднялась на этаж Артёма.

Я прошла мимо переговорной — той самой, в которой вчера происходило моё разоблачение.

Я не поглядела внутрь.

Я подошла к двери его кабинета.

Я постучала.

За два месяца наших с ним отношений я постучала ровно один раз. И этот раз был — сегодня.

— Войдите.

Я вошла.

* * *

Артём сидел за столом.

Он в эту минуту увидел меня и его лицо очень коротко поменялось.

Не в улыбку. Не в облегчение. Не в виноватое выражение. У Артёма в эту секунду на лице промелькнули три вещи одновременно — облегчение, страх и понимание. Это, я подозреваю, была единственная секунда в моей жизни, в которой я видела сразу три мужских лица в одном человеке.

Он встал.

— Полина.

— Артём. Сядь.

Артём моргнул.

Артём сел.

У нас с ним за два месяца это была первая команда, которую я ему дала, и которую он выполнил без обсуждения.

Я закрыла за собой дверь.

Я не повернула ключ — это не было нашим разговором с замком. Я просто закрыла дверь.

Я подошла к его столу. Я не села. Я осталась стоять.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Полина. Я тебе всё объясню.

— Артём.

— Полина, послушай.

— Артём.

Он замолчал.

Я очень спокойно продолжила:

— Я тебе сейчас скажу одну фразу. Я её всю ночь продумывала. У меня под подушкой эта фраза прожила восемь часов. Я хочу, чтобы ты её услышал не один раз, а каждый раз, когда ты в течение следующих десяти лет вспомнишь, как мы с тобой познакомились.

— Полина…

— Артём, не перебивай.

Он не перебил.

Я смотрела ему в глаза.

Серые. Тёмные. С тем выражением, которого у Артёма Северова я раньше не видела. Это, я полагаю, было лицо мужчины, который понимает, что он сейчас потеряет всё, и который в эту минуту не знает, как ему это пережить.

Я очень тихо сказала:

— Я думала, я тебе досталась. А я тебе была заказана.

Артём закрыл глаза.

Очень коротко. На полсекунды. Потом открыл.

— Полина. Я тебе сейчас всё расскажу. С начала. Я хочу, чтобы ты узнала это от меня, а не от Кирилла, не от Сторожева, не от…

— Артём. Я не пришла слушать.

Он молчал.

— Полина, дай мне минуту.

— Нет.

— Полина.

— Артём. Слушай. Я с тобой не пришла разговаривать. Я тебе пришла сообщить. Это разные процессы. У первого — два участника. У второго — один. Сегодня у нас второй процесс.

— Полина, я тебя люблю.

— Я знаю, Артём.

— Полина, я не…

— Я тебе скажу сейчас одну вещь, и она тебя удивит. Я тоже тебя люблю. Сегодня. В эту секунду. Сидя у тебя в кабинете. Это никак не меняет того, что я сейчас тебе скажу.

Я очень спокойно сделала вдох.

— Артём. Ты знал. Я не знала. Я тут для алгоритма. Я тут, потому что вы с Кириллом и Игорем пять месяцев назад на совещании посмотрели на мою фотографию. Я тут, потому что у вас в портфеле сделок я была отдельной строкой. Я тут, потому что у вас в холдинге я в чёрных кедах в первый рабочий день — я была запланирована у вас.

— Полина.

— Артём, не перебивай.

— Полина, я тебя в сентябре увидел и понял, что я три месяца назад принял неправильное решение покупки. Я тебя в сентябре увидел и понял, что я тебя ни в каком алгоритме перекупать не хочу. Я тебя в сентябре увидел и понял, что у меня в моей жизни появилась…

— Это очень красиво. Я бы это в восемнадцать лет послушала с удовольствием. Я в двадцать семь это слушаю и у меня одна претензия.

— Какая?

— Ты мне это в сентябре не сказал. И в октябре. И в ноябре. И тогда, когда я тебе у твоего камина сказала «Только мой». И тогда, когда я тебе у тебя в ванне сказала «Навсегда». И тогда, когда мы с тобой шептались до пяти утра. У тебя было сто двадцать восемь возможностей мне это сказать, Артём. Я считала. Сто двадцать восемь. Ты использовал ноль.

Артём молчал.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала одну вещь — мне не было плохо. Не было больно. Не было обиды. У меня в этой секунде было одно ощущение — ясности. Очень ровной. Очень профессиональной. Это была та ясность, которую я в моей жизни редко испытывала, и которая, я подозреваю, бывает только у людей, которые в эту минуту делают самое важное решение своей жизни.

— Я подаю заявление об уходе. Сегодня. По факсу. С отработкой в две недели на удалёнке, без захода в офис. Я этот алгоритм закончу, потому что я профессионал и я не подвешиваю задачи. После я ухожу окончательно. У нас с тобой больше нет ни общей работы, ни общей встречи, ни общих понедельников.

— Полина.

— Не пиши мне. Не звони. Не ищи меня через моих друзей. Не приезжай к моим родителям. Не приходи ко мне домой. Если мне понадобится что-то от тебя — я тебе сама напишу. Если нет — мы с тобой больше не разговариваем. Это моё условие. Я хочу, чтобы ты его принял. Сейчас. Вслух.

Артём смотрел на меня.

Долго.

Очень-очень долго.

А потом он очень спокойно — без эмоций, без сопротивления, без аргументов — сказал:

— Принял.

— Спасибо.

— Полина.

— Что.

— Ты права.

Я смотрела на Артёма.

В эту секунду — в моей голове, в моих венах, в моей груди — у меня появилось ровно одно желание. Я хотела к нему подойти. Я хотела сесть ему на колени. Я хотела, чтобы он меня обнял. Я хотела, чтобы вся эта секунда — мой холодный ультиматум, мой строгий хвост, моя чёрная блузка — оказалась шуткой, и чтобы мы с ним сейчас вернулись на ковёр у его камина, на котором мы провели последнюю субботу.

Я этого не сделала.

Я повернулась.

Я открыла дверь.

Я вышла.

Я закрыла за собой дверь.

Я в коридоре сделала ровно три шага — и остановилась. Потому что у меня в груди что-то очень странно сжалось.

Я постояла. Я выдохнула. Я пошла к лифту.

Я в лифте впервые с понедельника заплакала.

Тихо. Без рыданий.

* * *

Я поехала к Еве.

Ева встретила меня в дверях. Без вопросов. Без слов. С чашкой кофе в руке, которую она мне передала.

Я зашла.

Я выпила кофе. Я подала заявление об уходе по факсу. Я сделала несколько рабочих звонков — Диме (Дима не задал вопросов, Дима меня спас уважением), Соне (Соня сказала: «Спасибо за всё»), Кириллу (Кирилл отшутился: «Так тачками махнемся или нет?») и Игорю (Игорь сказал: « », ну то есть ничего особо).

Артём мне не звонил.

Я попросила не звонить. Артём выполнил. Это, я в эту секунду понимала, было его способ показать мне уважение к моему решению.

Я ему за это была благодарна.

Я ему за это его одновременно ненавидела, потому что глубоко внутри я хотела, чтобы он позвонил. Чтобы он нарушил моё условие. Чтобы он показал, что я ему важнее, чем мои просьбы.

Артём этого не сделал. Артём держал слово.

У меня в этой неделе появилась новая жизненная позиция: я ненавижу мужчин, которые держат слово.

* * *

У Евы я прожила три дня.

Ева в эти три дня была стеной.

Стеной в смысле «защита», не в смысле «холодная». Ева мне не задавала вопросов. Ева мне приносила еду — два раза. Ева включала фильмы — три раза, два дурацких комедийных и один с Одри Хепбёрн. Ева в один из вечеров, когда мне было особенно плохо, села рядом со мной на диван и просто молчала.

Я в один из вечеров спросила её:

— А что с Кириллом?

Ева посмотрела на меня.

— Полина, ты сейчас правда хочешь это обсуждать?

— Хочу. Мне нужно про что-то другое думать.

— Хорошо. Кирилл мне во вторник написал. И в среду. И в четверг. И в пятницу. Каждый день. По одному сообщению. Очень короткие. Очень аккуратные. Очень — для Кирилла — без шуток.

— Ты ему отвечала?

— Ни разу. Я молчу.

— Почему?

— Потому что я не могу сейчас. У моей лучшей подруги катастрофа. Один из ответственных за неё — это его друг. Мне сейчас нельзя разрываться в лояльности.

— Ева.

— Что.

— Если он тебе нравится — это не разрыв лояльности. Это твоя жизнь.

— Полина, не сейчас. Когда у тебя пройдёт, мы об этом поговорим. Сейчас я тут. С тобой.

Я положила голову ей на плечо.

Я в эту минуту любила Еву так, как я не любила её ни в один из предыдущих пятнадцати лет нашей дружбы.

* * *

В пятницу вечером я поехала к родителям.

Я их не предупреждала. Просто приехала. Они меня не ждали. Папа в этот день играл с Антоном в шахматы на веранде. Мама раскатывала тесто на кухне. Барсик спал на своей табуретке.

Я открыла дверь своим ключом.

Папа увидел меня первый.

Папа очень спокойно поставил шахматную фигуру на доску. Папа очень спокойно посмотрел на меня. Папа очень спокойно сказал:

— Татьяна. Антон. Все ко мне.

Антон вышел из-за стола.

Мама вышла из кухни.

Барсик не вышел. Барсик в эту секунду оказался — я не знаю, каким образом — у меня на руках.

Барсик ко мне в моей жизни прыгал три раза. Один — когда я в шестнадцать лет плакала. Второй — когда я в семнадцать получила свою первую плохую оценку в институте. Третий — сейчас.

Барсик у меня на руках устроился и очень тяжело замурчал.

Папа подошёл ко мне. Папа отодвинул Барсика очень аккуратно (Барсик не возражал — Барсик понимал ситуацию). Папа обнял меня.

Я в эту секунду — впервые за три дня — заплакала по-нормальному.

С рыданиями. С трясущимися плечами. С тем громким, некрасивым, человеческим плачем, которым я в последний раз плакала в двенадцать лет, когда мой парень в школе сказал моей подруге, что я страшная.

Папа держал меня.

Мама стояла рядом. Папа очень аккуратно жестом показал ей — не сейчас. Мама поняла. Мама ушла поставить чай.

Антон стоял у двери. Не зная, что делать. У моего брата в его жизни не было опыта с плачущими женщинами в его собственной семье. Антон, я подозревала, в эту минуту мысленно листал свои опции — все они ему казались неудачными.

Я отстранилась от папы.

Я очень тихо сказала:

— Папа. Я у вас сегодня поживу. Пару дней. Можно?

— Полинушка. Здесь твой дом. Можно — это про не свой. У нас нет такого вопроса.

— Папа.

— Да?

— Артём. Он. Он мне.

— Полинушка, не сейчас. Я знаю, что-то случилось. Я не знаю, что. Я не буду спрашивать. Иди наверх. Я к тебе приду через десять минут с маминым пирогом и с одним коньяком. Мы с тобой посидим. Молча или с разговором — как ты решишь.

Я кивнула и пошла наверх.

* * *

В субботу утром папа повёл меня в свой кабинет.

Папин кабинет — это особое место. В него папа приглашает только тех, у кого с ним серьёзный разговор. У нас в нашей семье в этом кабинете за всю мою жизнь побывало человек двадцать — родственники, друзья, иногда я и Антон, и однажды — Артём.

Папа закрыл дверь.

Папа сел за свой стол.

Папа открыл одну из своих бутылок коньяка — ту, которую он держит для очень серьёзных разговоров.

Налил себе. Налил мне.

— Полинушка.

— Да, пап.

— Расскажи. Своими словами. Что.

Я рассказала.

По пунктам. Без жалости к себе. Без эмоций. Так, как я в понедельник рассказывала Еве — почти без моего голоса.

Папа слушал.

Папа очень внимательно отпил свой коньяк.

После моей последней фразы, тишины секунд десять, папа сказал своим ровным голосом:

— Полинушка.

— Что.

— У меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— Ты его любишь?

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я в эту минуту очень сильно хотела соврать. Я хотела сказать «просто симпатия». Я хотела сказать «как друга». Я хотела папе показать, что я — твёрдая взрослая женщина, которая в течение трёх дней закрыла одну плохую главу своей жизни.

Я папе не соврала.

Я никогда папе не врала. Я и в эту субботу не начала.

— Люблю, пап.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Полинушка, я не радуюсь. Я констатирую. Если ты его любишь — у меня к нему другой подход. Если бы ты его не любила — я бы тебя сейчас спросил, нужны ли тебе мои юристы. Раз ты его любишь — я тебя спрошу другое.

— Что.

— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Я моргнула.

— Папа, ты сейчас предлагаешь мне родительское посредничество в моих отношениях.

— Полинушка, я предлагаю тебе всё, что у меня есть. У меня в жизни есть один козырь — это моя голова. И я её тебе предоставляю. Если у тебя получится самой — у меня это будет лежать в кармане. Если не получится — у меня будет уже наготове.

Я смотрела на папу.

У меня в моей жизни был один человек, который меня в любой ситуации видел и не комментировал. Этот человек — мой папа. Папа умел давать инструмент в нужную минуту.

— Папа. Я с тобой посоветуюсь, если будет нужно. Сейчас я хочу попробовать сама.

— Хорошо.

— Папа.

— Да?

— А что ты ему говорил в кабинете в тот раз?

— Полинушка, я тебе это не скажу. Это моё с ним.

— Я знаю, пап. Я просто хотела спросить.

— Я тебе скажу одно — он мне обещал, что не будет твоим отцом. Он обещал, что не повторит мою историю с тобой. Если он сейчас тебя обидел — он нарушил обещание. Я к нарушенным обещаниям отношусь серьёзно. Но — Полинушка — это твоё. Ты с ним сама разберись. Если у тебя не получится — я подойду.

— Хорошо, папа.

* * *

В воскресенье вечером я вернулась в Москву.

Я не поехала к Еве. Я поехала к себе. В своей квартире я не была неделю. У меня дома было: мой кофе, мой диван, мои книги, мой холодильник с маминой телятиной (мама в воскресенье утром меня снабдила в дорогу).

Я зашла в квартиру.

Я положила сумку на пол.

Я разделась. Я приняла душ. Я надела свой обычный домашний свитер — серый, мягкий, до колен — и легла на свой диван.

Я смотрела в потолок.

Я в эту минуту понимала одну простую вещь.

У меня на этой неделе был папа. Антон. Ева. Мама. Барсик. Соня (она мне в четверг написала четыре сообщения, каждое — на полстраницы, я в эту минуту перечитала их в третий раз). Дима (он мне написал одно — «Новостей нет», это улыбнуло).

У меня в этой неделе не было Артёма.

Он не появлялся. Он не звонил. Он не писал. Он держал слово.

Я в эту минуту, лёжа на своём диване, очень спокойно подумала одну страшную вещь.

Я в моей жизни очень многих людей просила оставить меня в покое. Никто из них меня не послушал. Все из них в какой-то момент возвращались — со звонками, с сообщениями, с попытками примириться.

Артём не вернулся.

Артём — единственный мужчина в моей жизни, который, когда я попросила его уйти, ушёл.

Это, я подозревала, было самое неудобное доказательство того, что он меня уважает.

И самое неудобное доказательство того, что он не вернётся никогда.

Если только я сама не сделаю первый шаг.

Я закрыла глаза.

Я в эту секунду не знала — буду я этот шаг делать или нет.

Я в эту секунду знала одно: я об этом думаю.

Это — впервые с понедельника.

Это — было началом.