Глава 27. Свет в окне восемнадцатого этажа

Прошло две недели. Две недели в моей новой жизни. У меня в этой новой жизни были мои восемь рабочих часов на удалёнке, мой кофе по утрам, мои разговоры с мамой (раз в день, ровно по пятнадцать минут), мои визиты к Еве (два раза в неделю), мой один воскресный обед у родителей. У меня впервые за два месяца было расписание.

Это было важно.

В эти две недели тело привыкло к одной простой вещи: если я держу расписание, я не разваливаюсь. Если я в десять утра пью второй кофе на работе, а в час обедаю мамиными огурцами, а в шесть бегаю двадцать минут (это новое, я раньше не бегала, я в эту неделю начала) — у меня в голове остаётся меньше места для другого мужчины.

Я в первую неделю своей новой жизни про Артёма думала по двенадцать часов в сутки.

В моей второй неделе — по восемь.

Я не считала это прогрессом. Я считала это выживанием.

* * *

Артём в эти две недели не писал, не звонил, не приходил.

В первую неделю его молчанию я была рада. Я в его молчании читала уважение к моему условию. Я ему за это была благодарна.

Во вторую неделю я начала на него за это молчание злиться.

Я знаю, как это звучит. Я ему сказала не писать. Он не пишет. Я на него за это злюсь. Это нелогично. Это некрасиво. Это типично.

У меня к концу второй недели в голове крутилась одна вещь: у него что, нет даже одного аргумента? Он что, не хочет даже попытаться? Я ему сказала „никогда“ — а он сразу: „хорошо, давай никогда“? Это разве настоящая любовь?

Я понимала, что это — мои собственные демоны разговаривают со мной голосом старого учебника по психологии для женских журналов.

Я с этими демонами научилась справляться так — я их слушала, и я им мысленно отвечала: хорошо, Полина. Тебе он не пишет, потому что он держит твоё условие. Он его держит, потому что он тебя уважает. Если бы он не уважал — он бы пришёл к твоему подъезду в четверг с букетом и с разговором. Он этого не делает. Это — твоя победа. Просто очень неудобная победа.

Я с этими демонами разговаривала в среднем три раза в день.

Иногда я с ними побеждала.

Иногда — нет.

* * *

В четверг моей второй недели я подъехала в офис.

Это было в первый раз. У меня в этот четверг закрывался контракт по проекту Соловьёва. У меня были документы, которые нужно было подписать лично. У меня было два часа в офисе — формально под завершение моих рабочих обязательств, фактически — под одну простую вещь, которую я в эти две недели подсознательно знала.

Я могла его увидеть.

Я в офис заходила с одной мыслью — если я его сегодня увижу, я не отвернусь. Это не значит, что я подойду. Это не значит, что я заговорю. Это значит, что я не сделаю вид, что его нет.

Я подписала документы. Я поговорила с Соловьёвым (он был — в очень хорошем настроении, у него в среду закрылся раунд инвестиций, он мне крепко пожал руку и сказал, что у него теперь у проекта есть лицо, и это лицо — моё). Я попрощалась с командой.

С командой было — тяжело.

Дима — Дима обнял меня. Очень крепко. Без слов. Он мне сказал одну фразу: «Полина. Куда бы ты ни пошла — пиши. У меня жена в апреле родит. Я тебя приглашаю на крестины. Это будет в августе. Я тебя приглашаю сейчас, чтобы ты не отказалась.» Я обещала, что приду.

Соня в этот день была странная. Соня меня обняла — впервые за всё наше с ней знакомство она меня обняла первой. Соня очень тихо сказала: «Полина. Спасибо. Я тебя люблю.» Я тоже её обняла. Я ничего не сказала. У меня в горле стояло что-то, что я в этот момент не могла озвучить.

Лена — Лена принесла мне в коробке кота Капитана. Я спросила: «Лена, ты что?» Лена сказала: «Полина, это игрушечный Капитан. Я его в магазине нашла. Он на нашего реального похож на восемьдесят процентов. У меня их теперь два — я тебе одного отдаю. Чтобы ты помнила нашу команду.» Я заплакала. Прямо в офисе. В её коробке от игрушечного кота. Лена сказала: «Полина, не плачь, у меня и второй есть, я могу и второго тебе отдать». Я смеялась и плакала одновременно. Лена — этот феномен женщины из России, у которой эмоциональное обращение с другой женщиной происходит через хозяйственные жесты — стала в эту минуту мне очень родной.

К часу дня я закончила прощания. Я пошла к лифту.

Артём не появился.

Он, я подозревала, был в офисе. У него на этом этаже работа. У него в этот день должны были быть встречи. Он меня видел через камеры или через своих людей. Он со мной не пересёкся. Он держал моё условие.

Я в лифте — впервые за две недели — почувствовала, что у меня внутри что-то очень неудобно сжалось.

Это было разочарование.

Не на него. На себя. Я в эту секунду поняла, что я весь день хотела его увидеть. Я для этого приехала в офис. Я ему дала условие — он его держит — а я хочу, чтобы он его нарушил. Я хочу противоречия. Я хочу, чтобы он мне доказал, что я ему нужнее, чем моё уважение.

Это, я подумала — было моё самое нечестное желание за эти две недели.

Я в эту секунду в лифте — приняла решение.

Я не буду больше ждать.

Я сама решу — встретиться нам или нет.

* * *

Я вернулась к себе.

Я положила сумку. Я разделась. Я приняла душ.

Я открыла шкаф.

Я долго смотрела.

У меня внутри были две Полины. Одна Полина — взрослая, разумная, тридцатилетняя по поведению — говорила: Полина, не надо. Не сегодня. Ты ещё не готова. Дай себе ещё одну неделю. Этот разговор — должен быть с холодной головой. Сейчас у тебя голова не холодная.

Вторая Полина — двадцатисемилетняя, дерзкая, в кедах — говорила: Полина, ты уже думаешь об этом две недели. Если ты подождёшь ещё неделю — ты будешь думать три. Если ты подождёшь месяц — ты будешь думать четыре. У тебя в твоей голове это будет идти кругами до тех пор, пока ты сама не остановишь круг. Останови.

Я слушала обеих.

Я в итоге выбрала вторую.

Я надела чёрные брюки. Чёрную блузку. Чёрные кеды.

Я взяла ключи от машины.

Я в восемь вечера выехала.

Я ехала в Хамовники.

* * *

Я припарковалась у его дома в восемь сорок.

В тот же самый квартал, через который я в ноябре, после дня рождения Антона, проехала, не остановившись.

В этот раз я остановилась.

Я подняла глаза.

У него на восемнадцатом этаже горел свет.

Я в эту секунду подумала — он дома.

Я в эту секунду подумала — у меня в моей машине есть пять минут, чтобы решить, иду я или возвращаюсь обратно.

Я в эту секунду подумала — Полина, ты в любом случае уже здесь. Ты уже выбрала. Не делай вид, что ты ещё в процессе.

Я вышла из машины.

Я подошла к подъезду.

Я набрала его квартиру на домофоне.

У меня в моей жизни была одна привычка — я никогда не набирала чужие квартиры без приглашения. Я всегда сначала писала. Я в эту секунду нарушала свою привычку.

Я ждала.

В домофоне был гудок. Долгий. Один. Второй.

На третьем — голос Артёма.

— Да?

Я открыла рот.

У меня изо рта вышло ровно одно слово, очень спокойное:

— Открой.

Пауза.

Короткая. Может быть, секунда. Может быть, две.

Не больше.

Дверь подъезда открылась.

* * *

Я зашла в лифт.

Я нажала восемнадцатый этаж.

Я смотрела на цифры.

У меня в голове в эту секунду перестало работать всё, что обычно работает у человека, когда он едет в гости. У меня не было плана. У меня не было фраз. У меня не было решения, как себя в этой встрече вести. У меня была только одна простая, понятная мысль:

Я приехала.

Это была не цель. Это был факт. Я физически уже здесь. У меня в эту секунду — нет другого варианта, кроме как пройти через следующие пятнадцать минут.

Лифт остановился.

Я вышла.

Я подошла к его двери.

Я в эту секунду в эту дверь — впервые в моей жизни — постучала.

У меня в сумке был ключ от его квартиры. Артём мне его дал. Я этим ключом ни разу не воспользовалась. Я ключ держала в сумке как символ.

Сегодня я этот ключ не использовала.

Я постучала.

Дверь открылась через четыре секунды.

* * *

Артём стоял в дверях.

За две недели он не похудел. Я ожидала, что он похудеет. Я ожидала бороду — он мужчина, у которого в норме нет бороды, в трудные моменты — должна была появиться. Бороды не было. У него был обычный лёгкий вечерний намёк на щетину.

Он не был разваленный.

Он был другой.

Я не сразу поняла, в чём именно.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Несколько секунд.

Не очень долго. Но дольше, чем нормально.

— Привет.

— Привет.

— Можно я зайду?

— Конечно.

Он отступил в сторону.

Я зашла.

У меня внутри в эту секунду должно было что-то сжаться. Я в моей сумке держала на этот случай одну салфетку. У меня обычно в острых эмоциональных ситуациях течёт нос. У меня сжаться внутри ничего — не сжалось.

У меня внутри было спокойно.

Это удивило меня.

* * *

Мы оказались на кухне.

Я не помню, как мы туда пришли. Я не помню, как я сняла пальто, как я разулась, как мы дошли. У меня в этой части вечера в моей памяти — пробел. Я снова увидела себя — стоящей у его кухонного стола, в моей чёрной блузке, без пальто, без обуви, с распущенными волосами. Он стоял у плиты. Он варил кофе.

У меня в эту секунду в голове крутился один маленький истерический комментарий: Полина, ты приехала к мужчине в восемь сорок вечера для самого важного разговора своей жизни. У него к этому моменту приготовлен кофе. Ты в его жизни ожидаемая величина. Это плохо или хорошо?

Я не ответила своему комментарию.

Я очень спокойно села за стол.

Артём подал мне чашку. Сел напротив.

Кофе у него был мой обычный. Латте с кардамоном на овсяном молоке.

Это маленькая деталь у меня в эту секунду в груди что-то очень странно сделала.

* * *

Артём заговорил первым.

— Полина.

— Да.

— Я хочу одну вещь сказать. И больше ничего не говорить. Не пока ты сама не решишь, что мы будем дальше делать.

— Хорошо.

Артём очень спокойно отпил свой кофе.

Артём смотрел на меня.

Серые. Спокойные. Без давления. Я в эту минуту поняла, в чём именно он был другой.

У Артёма в эту минуту не было брони.

У Артёма всегда была броня. Серые глаза с холодным контролем. Спина прямая. Лицо без выражения. Это была его базовая настройка.

В эту минуту этой брони у него не было.

У него на лице была спокойная открытость. Он был без защиты. Он был видимый.

Я впервые в моей жизни видела Артёма Северова — без брони.

Это меня изнутри — обезоружило.

— Полина. Я не прошу прощения.

Я моргнула.

— Что?

— Я не прошу прощения за то, что я тебе не сказал. Я мог сказать сто раз. Я не сказал. Это — мой выбор, и я его сделал из трусости. Прощения за это просить нельзя. Прощения просят за случайности. Это была не случайность.

— Артём.

— Полина, послушай. Это первое. Я не прошу прощения. Второе — я тебя на этой неделе понял. Это благодаря моей маме. Я к ней приезжал в субботу. Она мне рассказала одну историю, которую двадцать лет не рассказывала. После этой истории я понял одну вещь. Я с тобой поступил так, как мой отец поступал с моей матерью. Я тебя не выдержал. Не саму тебя — не выдержал твоего ума, твоей дерзости, твоего рэпа, твоих кедов. Я не выдержал, что у меня в моей жизни появилась ты, и что ты можешь от меня уйти. И я тебе не сказал правду, потому что я боялся, что ты от меня уйдёшь. Я тебе не дал шанса меня выбрать, потому что я не верил, что ты меня выберешь. Это, Полина, и есть моя главная ошибка. Я тебя не считал способной меня принять. Я тебя недооценил. Это унижение. Я его сейчас публично себе и тебе констатирую.

Я смотрела на Артёма.

Я в эту минуту не двигалась.

— Третье. Я тебя люблю. Я тебя любил три недели назад, я тебя любил две недели назад, я тебя люблю сегодня. Это не изменится. Я тебя буду любить через пять лет. Я тебя буду любить через двадцать лет. Это не от тебя зависит. Это мой факт. Я тебе его сообщаю, чтобы ты знала.

— Четвёртое. Я ничего от тебя не прошу. Я не прошу вернуться. Я не прошу простить. Я не прошу сегодня остаться. Я не прошу даже разговора — я тебе уже сказал всё, что у меня было сказать. Если ты сейчас встанешь и уйдёшь, я этого не отменю. Я тебя не догоню. Я тебе не напишу. У меня нет на тебя плана. Я двадцать лет жил по плану — это и есть моя ошибка. С тобой я плана больше не строю. Ты делаешь то, что хочешь. Я тебя в любом твоём решении принимаю.

Артём отпил кофе.

Артём очень тихо сказал:

— Это всё, что я хотел сказать.

* * *

Я молчала.

Я в эти две недели в моей голове готовила примерно сорок вариантов того, что я буду говорить, если я приеду к Артёму. У меня были варианты с криком. У меня были варианты с холодом. У меня были варианты с уходом через десять минут. У меня было — всё.

У меня не было одного варианта — варианта, в котором Артём говорит сразу всё, что мне нужно было услышать, и не просит меня ни о чём.

Я к этому варианту не была готова.

Я очень глубоко вдохнула.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Да.

— Я тебя слушаю две недели.

— В смысле?

— В смысле у меня в голове две недели звучит твой голос. Ты мне эти две недели снова и снова объясняешь. Ты мне за эти две недели в моей голове сказал примерно всё, что ты только что сказал на этой кухне. С разными интонациями. С разными аргументами. У меня в моей голове ты был очень убедительный.

— Полина.

— Артём, послушай. Я к тебе сегодня приехала не для того, чтобы тебя слушать. Я это всё уже слушала. Я приехала проверить одну вещь.

— Какую.

— Я приехала проверить, изменился ли ты.

Артём смотрел на меня.

— И?

— Изменился.

Артём очень коротко закрыл глаза.

Только на полсекунды.

А потом — открыл и посмотрел на меня.

— Полина.

— Я тебя не прощаю.

— Я знаю.

— Я тебя пока не прощаю. Это пока. Может, через год. Может, через десять лет. У меня в этом нет графика. У меня есть только одно ощущение — я тебя сейчас не прощаю. Я не уверена, что это правильное слово. Может быть, ещё не прощаю.

— Полина.

— Артём, слушай. Я тебе тоже скажу одну вещь — и больше сегодня говорить не буду.

— Хорошо.

— Я в эти две недели работала. Не на холдинге — над собой. Я с этой моей работой пришла к одному выводу.

— Слушаю.

— У меня в моей жизни был один мужчина, который мне говорил «я тебя люблю» шесть лет — и не любил. У меня в моей жизни есть мужчина, который мне не говорил «я тебя люблю» три недели — и любит. Я в этой разнице очень внимательно разобралась. Я её для себя сформулировала. И, Артём — я в этой разнице сегодня выбираю тебя.

Артём не сразу ответил.

Артём смотрел на меня.

В его серых глазах — впервые за весь этот вечер — у меня что-то очень коротко блеснуло. Я не была уверена. Это либо была слеза, либо был свет лампы. В этом возрасте у мужчин разницу провести сложно.

— Что это значит?

— Это значит, что я буду пытаться.

— Со мной?

— С тобой.

— Полина.

— И это значит, что у нас с тобой впереди не возвращение. Это значит, что у нас с тобой впереди — другое. Новое. Не то, что у нас с тобой было. У того не было правды в фундаменте. У этого — будет. Я этому новому буду учиться. Ты этому новому будешь учиться. Возможно, у нас получится. Возможно, нет. Я тебе сейчас не обещаю, что получится. Я тебе обещаю только одно — я буду пробовать.

— Спасибо.

Я очень коротко улыбнулась.

Я уточняю — это была не моя обычная улыбка. Это была короткая, аккуратная, тихая улыбка. У меня лицо в эти две недели разучилось улыбаться по-настоящему. Я ему сегодня — первое движение.

— Не за что, Артём.

* * *

Мы сидели на кухне.

Я допила кофе.

Артём очень спокойно встал. Налил ещё. Сел.

Мы молчали.

Очень-очень долго.

Это молчание было самое странное молчание в моей жизни. Оно не было неловким. Оно не было тяжёлым. Оно было новым. Как будто мы с Артёмом за этим столом учились заново сидеть друг с другом — без секса, без работы, без алгоритма, без Глеба, без камина, без подвернутых рукавов и без обещаний. Просто два человека на кухне.

Я в эту минуту поняла одну важную вещь.

Любовь — она не только в страсти, в большом разговоре, в обнимании у стены, в шёпоте до утра. Любовь — иногда — это умение молча сидеть на чужой кухне у мужчины, который тебя предал и который тебя любит, и ничего у этого молчания не требовать.

Я этому в моей жизни никогда раньше не училась.

Я в этот четверг впервые начала.

* * *

В одиннадцать вечера я встала.

Артём не пытался меня удержать.

Артём очень спокойно встал. Артём очень спокойно пошёл со мной к двери. Артём не предложил остаться. Артём не предложил отвезти. Артём не сказал «позвоню завтра».

Это, я в эту минуту понимала, и было новым Артёмом.

Старый Артём был бы у меня сейчас на руках под локоть. Старый Артём уже бы вёз меня к моему дому. Старый Артём у меня в сумке оставил бы записку.

Новый Артём мне давал пространство.

Я в эту секунду в моём пальто, в коридоре его квартиры, очень тихо сказала:

— Артём.

— Да.

— Я тебе напишу.

— Когда?

— Не знаю. Не завтра. Может, в воскресенье. Может, через неделю. Я тебе напишу, когда я буду готова видеть тебя ещё раз.

— Хорошо, Полина.

— Артём.

— Что.

— Не пиши мне первым. Я тебя прошу.

— Я не буду.

Я открыла дверь.

Я в дверях остановилась.

Я повернулась к Артёму.

Я очень спокойно — и одновременно очень-очень осторожно — поднялась на цыпочки.

Я очень коротко поцеловала его в щёку.

Не в губы.

В щёку.

Это был совершенно другой жест.

Артём не пытался превратить его в другой.

Артём очень спокойно — и одновременно очень благодарно — закрыл глаза на полсекунды.

Я вышла.

Дверь за мной закрылась.

Я пошла к лифту.

В лифте я в зеркале увидела себя.

У меня лицо было живое. Впервые за две недели. На моих губах — едва заметная улыбка.

Я очень спокойно подумала одну вещь.

Я не выиграла сегодня.

Я не проиграла сегодня.

Я сегодня — начала что-то новое.

Это было лучшим, что у меня в эти две недели получилось.