Эпилог. Шесть месяцев спустя
Прошло шесть месяцев.
С того самого нового начала до сегодняшней субботы.
Мы за эти полгода съехались. Не в Хамовники. У меня было одно условие: жильё должно быть наше общее, не принадлежавшее до этого ни одному из нас по отдельности. Мы нашли квартиру в Пресненском районе. Двенадцатый этаж. Три спальни — одна мой кабинет, одна Артёма, одна наша. Камин (мы оба теперь относимся к каминам серьёзно). Большое окно. И Барсик, который приезжает к нам на выходные раз в две недели и уже считает наш диван своей второй официальной территорией.
Сейчас, в четыре часа дня субботы, у моих родителей за городом Барсик спит у Артёма на коленях. Пять лет назад это было бы невозможно. Барсик в принципе не сидел на коленях у мужчин. У него в системе ценностей мужчина — это категория, которой можно пользоваться (открывает банки, тискает по утрам, разбирается с шумами по ночам), но к которой нельзя примыкать.
Артём это правило сломал. Хотя кому я вру — он сломал нашего кота ещё в первую встречу, и усатый предатель даже бровью не повёл.
Я иногда ловлю их в одной позе: Барсик спит, Артём читает. У меня в эти моменты в груди что-то очень сильно сжимается. Я уже привыкла, что меня сжимает изнутри по поводу Артёма несколько раз в день. Я больше не сопротивляюсь.
В эту субботу Светловы принимали.
За столом — все. Папа во главе. Мама слева от него. Антон напротив папы. Артём рядом со мной, справа от мамы. И Кирилл с Игорем, которых папа в этот раз позвал сам, потому что за полгода они с Артёмом сошлись близко, и Артём как-то невзначай сказал папе, что у него есть два друга, без которых в жизни сложно, а папа сказал: «Привози. Я и таких подружу».
Папа подружил.
У моего папы талант: он любого человека за два разговора превращает в родственника. Кирилл за полгода стал почти что вторым сыном. Игорь — стал шурином, хотя по крови никем. Для мамы они все теперь её мальчики, которых она кормит по очереди и которым тайком от папы пишет в семейном чате: «Нужна добавка».
И — самое удивительное — за столом сидела Ева.
Моя лучшая подруга. В чёрном брючном костюме, в красной помаде, с тем выражением лица, которое означало: «Я тут, потому что я лучшая подруга почти невесты, но я не радуюсь».
Я пока не невеста. Артём мне ничего официально не предлагал. И я, если честно, не ждала кольца, коробочки, ресторана с музыкантами. У меня было ощущение — очень тихое, очень новое, — что мы с ним давно уже всё решили между собой, без слов, и что когда-нибудь мы это просто оформим, тихо, для себя, никому заранее не объявляя. Мне это ощущение нравилось. Оно было только наше.
Папа посадил Кирилла через одно место от Евы.
Папа — стратег. Папа два месяца наблюдал, как Ева на каждом мероприятии, где мог появиться Кирилл, проходит мимо него с лицом, на котором написано: «Я тебя не вижу, и я не вижу тебя с особой профессиональной гордостью». Папа решил — хватит. Посадил их рядом, а сам сел напротив, чтобы смотреть спектакль с лучшего места.
Кирилл за полгода изменился. Не сильно. У него осталась улыбка, лёгкость, пять видов кокетства. Но появилась одна постоянная цель. Эта цель сидела в брючном костюме у моей мамы и старательно его не замечала.
Кирилл налил Еве вино.
Ева, не глядя, взяла свой собственный бокал, в котором было её собственное вино, и сделала глоток.
Кирилл моргнул. Поставил бутылку.
И сказал — низко, тихо, так, чтобы за столом не услышал никто, кроме неё:
— Ева.
— Беляев.
— Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь.
Ева не повернула головы. Очень аккуратно отрезала ножом кусочек тёмной ноги.
— Беляев. В ноябре ничего не было.
— Ева.
— Беляев. Я тебе один раз сказала. Не было.
— А фото говорит обратное.
Ева перестала жевать.
Очень медленно — только глаза, не голова, не плечи — посмотрела на Кирилла.
— Ты её сохранил?
— Сохранил.
— Удали.
— Не удалю.
— Беляев.
— Что.
— У тебя на удаление — неделя. После я объявляю войну. С моими ресурсами. Профессионально и без личных эмоций.
— Я. Не. Удалю.
Ева очень медленно подняла бокал. Очень медленно отпила. Очень медленно поставила обратно. И впервые за весь вечер повернула к Кириллу не глаза — голову. Целиком. Прямо.
— Жду эту неделю с интересом.
Папа очень спокойно сказал:
— Татьяна. Принеси им ещё пирога. Этим двоим понадобятся силы.
Мама принесла.
Кирилл молчал. С пирогом перед собой, с полным бокалом рядом, с лицом, которое означало: «Меня только что переехала женщина, и я в эту минуту чему-то учусь».
Я переглянулась с Артёмом. В его серых глазах была одна простая мысль: эти двое.
Я мысленно ответила тем же.
Полдевятого вечера я заметила ещё одно.
Игорь сидел в углу стола, как обычно молчал — но в руках у него был телефон. Игорь с телефоном за столом — нонсенс. У него телефон в рабочее время лежит экраном вниз, в нерабочее — в кармане куртки в коридоре.
А тут — в руке. И он что-то коротко набирал.
Я не хотела, но увидела: открытый чат. Только имя сверху.
Соня.
Я чуть не уронила вилку. Очень профессионально не уронила. Очень профессионально посмотрела в тарелку.
Игорь Корсаков, который принципиально не пишет в мессенджерах и считает любую непрофессиональную переписку тратой времени, — сидел в гостях у моих родителей и переписывался с моей Соней.
Я мысленно завела вторую папку за вечер. Первая — Ева и Кирилл. Вторая — вот эта.
И ни одна из них не была моей. У меня теперь была роль зрителя в чужих историях, и мне, как ни странно, эта роль шла.
А потом случилось то, ради чего, я думаю, и пишутся такие вечера.
Папа разливал по второму кругу свою настойку. Антон что-то рассказывал про работу. Мама пыталась подложить Игорю шестой кусок, Игорь сопротивлялся в своей манере (молча и обречённо). Обычный гул семейного стола.
И в этот гул Артём очень спокойно сказал:
— Александр Александрович. Я хочу кое-что сказать. При всех.
Стол не сразу затих. Папа поставил бутылку. Мама замерла с тарелкой в руке. Антон перестал жевать. Ева медленно отложила вилку — у Евы радар, она первая поняла, что сейчас будет что-то.
Я смотрела на Артёма.
Я знала про этого человека многое. Я знала, как он молчит. Как он держит лицо. Как он за полгода учился не прятаться — по своим шагам, медленно, иногда мучительно. Старый Артём — тот, в чёрном костюме, с серыми холодными глазами, который в первый день спросил меня, последняя ли это моя чашка кофе, — старый Артём не сказал бы «при всех» ни при каких обстоятельствах. Старый Артём дозировал. Прятал. Держал на расстоянии.
Этот — встал.
— Я хочу сказать спасибо, — начал он, и я по голосу поняла, что он волнуется, хотя по лицу не понял бы никто. — За то, что меня сюда пускают. Я в этой семье человек новый. У меня своя семья — мама. Отца нет с двенадцати лет. Я двадцать лет жил так, как будто люди — это переменные, которые надо просчитать. — Он сделал паузу. — Я в этом доме разучиваюсь так жить. Медленно. С ошибками. Полина не даст соврать — ошибок было много.
Антон фыркнул. Папа на него посмотрел. Антон замолчал.
— Я не буду делать предложение, — сказал Артём, и у мамы что-то дрогнуло в лице — она, я думаю, как раз этого ждала. — Не потому, что я не хочу. А потому, что когда я его сделаю, я хочу, чтобы это было между мной и Полиной. Без зала. Без свидетелей. Без вот этого всего. — Он обвёл рукой стол, и в этом жесте не было ни капли холода, наоборот. — Самое важное в моей жизни я хочу делать тихо. Я слишком долго всё делал громко и пусто. Хватит.
Он повернулся ко мне.
— Я просто хочу, чтобы все, кого Полина любит, знали: я никуда не уйду. Это не обещание. Обещания дают те, кто сомневается. Я не сомневаюсь. Это — факт. Я его при всех констатирую, потому что раньше я бы такое сказал только наедине, а наедине — это уже не считается. Считается, когда при свидетелях и не можешь забрать слова обратно.
За столом было тихо.
У папы — я первый раз в жизни это видела — у папы заблестели глаза. Папа очень быстро взял свою рюмку, чтобы это спрятать, и сказал чуть громче, чем надо:
— Татьяна. Это надо запить.
Мама не двинулась. Мама смотрела на Артёма, и у неё по щеке шло, и она этого не прятала.
Ева очень тихо, одними губами, сказала мне через стол: «Вот это уровень, Беляев, учись» — и Кирилл, сидевший рядом, кажется, это услышал, потому что закашлялся.
Антон встал, обошёл стол, и молча, по-мужски, обнял Артёма за плечи. Это у моего брата высшая форма. Он это сделал ровно один раз в жизни до — на похоронах деда.
А я сидела и смотрела на Артёма.
И думала одну вещь — не вслух, только внутри, для себя.
За десять лет работы у меня было примерно двести алгоритмов. У всех был ясный вход, ясный выход и предсказуемое поведение. А этот человек — я его встретила, возненавидела, облила кофе, поссорилась, поцеловала, ушла в гневе, вернулась с дрожащими руками. Я его до сих пор не дописала. Я его, наверное, никогда не допишу — у меня каждый день новые строки. Самый сложный код в моей жизни. Мой северный код.
Я ему этого не сказала. Я решила оставить это себе.
Вечер закончился поздно.
Мама собрала нам с собой два пакета еды и отдельной банкой — крыжовенное варенье, которое я не просила. Папа обнял Артёма крепче, чем когда-либо. Антон пожал ему руку и сказал «брат». Ева, уходя, на секунду задержалась у Кирилла, что-то ему сказала на ухо, отчего у Кирилла стало совершенно счастливое и совершенно растерянное лицо, и ушла, не оборачиваясь. Игорь молча кивнул всем и сунул телефон в карман куртки в коридоре.
Барсик в перевозке отказывался ехать в Москву, и его пришлось уговаривать тремя кусочками сыра.
Это, я думаю, и есть тот момент, в котором заканчиваются книги. Не в большом признании. А в кусочках сыра для рыжего восьмикилограммового кота, у которого по поводу человеческих отношений всегда было собственное мнение.
В Москву Барсик в итоге поехал.
Впереди у нас была квартира на Пресне. Артём с его серыми глазами. Я с моими открытыми чужими историями и одним своим тихим секретом, который я даже Еве пока не рассказала.
Полгода счастья позади. Неизвестное количество впереди.
Я в это «неизвестное» теперь иду без страха.
Это, если честно, и было главное, чему я за этот год научилась.