Глава 21

* Родион *

Ниточки, на которых я держусь: три. Осталось всего три.

Раз, сколько раз я плакал с тех пор, как узнал о болезни отца: пять. Каждый момент помню так ясно, будто он происходит прямо сейчас.

Разговоров с отцом после диагноза: больше, чем могу сосчитать.

Всё это стоило той боли, которую я пережил.

— Удобно тут? — спросил я у Насти, новой сиделки отца. Разговор предстоял непростой.

— Отлично, — кивнула она. Мы устроились в углу паба, подальше от шума.

— Выбор скромный, но рекомендую рыбу с картошкой фри.

— Идеально, — она убрала прядь за ухо.

— Что будешь пить?

— Воды, пожалуйста.

— Не против, если я возьму пива? Без него не справляюсь.

— Конечно, бери, — мягко сказала она.

— Сейчас вернусь.

Я подошел к стойке, заказал две порции рыбы с картошкой и светлое пиво. Васька налил мгновенно. Вернулся, сделал глоток. Стакан приятно холодил ладонь.

Настя посмотрела мне в глаза.

— Как дела, Родион?

— Отец умирает. Могло быть лучше.

— Уже смирился? — тихо спросила она.

— Нет, — я покачал головой. — А он — да.

— Это так, — она согласилась, сделав еще глоток.

— Что нас ждет дальше?

— Давай сразу перейдем к делу.

Я кивнул.

— Хорошо. — Она достала конверт из хосписа с информацией о команде, которая поможет облегчить последние дни отца.

Врач посоветовал Настю. Вижу: мягкий человек, надежный спутник. Такая помощь нам нужна.

Войдя в родительский дом, я сказал:

— Доброе утро.

Настя уже поправила подушку под отцом в больничной кровати гостиной. Свет из больших окон заливал комнату прохладным светом, как он любил.

— Доброе, сын, — ответил отец, приподнявшись на локтях. Его движения были уверенными, хотя он пользовался тростью и креслом-каталкой для дальних прогулок.

Мама, готовая к делам, вошла в комнату:

— Родион, за списком покупок?

— Да. Сейчас в магазин, потом помогу Насте.

— Спасибо, — кивнула она. — Мне в аптеку за лекарствами и другими вещами. Настя, тебе что-то нужно?

— Все есть, — улыбнулась она.

Мама дала мне бумажку и тихо сказала:

— Не задерживайся.

— Обещаю.

Я подошел к отцу, наклонился и поцеловал его в макушку, а затем вышел из комнаты.

Обычно я ходил пешком, но сегодня сел в пикап. Каждая минута была важна. Припарковавшись у рынка у мельницы, я взял тележку и направился к фруктовому отделу, просматривая список:

Яблоки.

Еще яблоки и...

Бам!

Ручка моей тележки врезалась мне в живот. Подняв глаза, я увидел Веру с широко раскрытыми глазами. Наши тележки пересеклись.

Когда я видел ее в последний раз? Думал о ней? Отвечал на сообщения?

На последнее — никогда.

Но мысли о ней не покидали меня, пока голова не была занята делами отца. А в тот раз, когда мы встретились, я... оттолкнул ее.

Я не сдержался. Накричал на нее и выгнал.

— Извини, — пробормотала она, обходя меня. — Не заметила.

— Нет, это я виноват. Прости.

— Видимо, мы оба сегодня не в лучшей форме, — ее голос дрогнул. — Ладно, я пойду.

— Вера…

— Увидимся, — коротко махнула рукой и поспешила к кассе. Кивнула Лизе, оставила тележку и вышла из магазина.

Только не это.

Я провел рукой по лицу.

Что я наделал?

И вдруг вспомнил.

Достал телефон, посмотрел на дату.

— Блин, — тихо выдохнул, дергая себя за волосы. — Блин…

Я все пропустил.

Ее открытие кофейни.

Не только поссорился с ней, но и нарушил обещание, которое для нее было очень важным.

— Все в порядке? — спросила Лиза, подходя ближе. — Когда кто-то ссорится в овощном отделе, это выглядит подозрительно.

— Прости, — ответил, убирая телефон в карман. — Только сейчас понял, что допустил ошибку.

— Да, открытие твоего «коровьего кафе», — кивнула Лиза, переминаясь с ноги на ногу. — Я была там ближе к вечеру. Утром никто не пришел.

— Откуда знаешь?

— Ну, догадалась, — усмехнулась она. — Савелий говорил, что Вера была в отчаянии.

Живот скрутило.

— Почему никто не пришел?

— Автобус застрял в кювете. Вся деревня помогала его вытаскивать. Остальные развернулись и уехали. Вера закрыла кофейню и ушла. У нее и так все шло наперекосяк: ссора с Никой, разрыв с вами, кофейня... А теперь еще и твоя мама вернулась...

— Стоп, — перебил я. — Что значит «ушла»? Домой, в коттедж?

— Нет, — нахмурилась Лиза. — Она улетает в Москву. Билет на вторник. Хорошо хоть перед отъездом помирилась с Никой. Ника хотела уехать с ней, но Вера сказала: «Оставайся, помогай Нине с кофейней». Утром Нина уговаривала ее остаться, но... сердце разбито. Из-за тебя.

Она улетает?

Я не могу... она не должна уезжать.

— Мама сегодня говорила с ней?

Лиза кивнула.

Вера с утра пекла пироги и показывала их Нике. Но надолго ли ее энтузиазма хватит? Ника старается, но этого мало. Жаль, что у вас ничего не вышло. Вера была идеальной для тебя и для Янишполя.

Я прикусил щеку, осмысливая услышанное.

— Нужна помощь? — спросила Лиза, строго глядя на меня.

— Нет, — ответил я.

— Если передумаешь, знаешь, где меня найти.

Она ушла к кассе, тихонько напевая. У меня в голове звенело. Я видел ее улыбку: чуть хитрую, чуть сочувствующую. Как удачно, что мама отправила меня сюда именно сейчас.

Она пыталась поговорить о Вере, но я отмахнулся. Не хотел думать о боли, которую причинил ей. Игнорировал звонки и сообщения — не знал, что сказать.

И сейчас не знаю.

Она улетает.

Она поставила точку. И я понимаю ее. У меня нет ничего, что могло бы удержать ее.

— Кажется, дождь собирается, — сказал я, помогая отцу выбраться из пикапа и сесть в кресло.

— Пусть идет, — ответил он, смотря снизу вверх. — Коля где-то рядом, да?

Я слабо улыбнулся.

— Наверное, — подкатил кресло к домику. — Зачем сюда приехали?

Он поднял руку, показывая на мастерскую.

— Не в дом, в сарай.

— Пап...

— Без возражений. Вези.

Я вздохнул и покатил кресло к сараю. Открыл двери и ввел его внутрь. С волнением наблюдал, как он оглядывается: руки сложены на коленях, взгляд скользит по полкам. Сначала — готовые изделия, ждущие покупателей, но так и не проданные. Потом — пустые стеллажи для сушки. Наконец, его взгляд остановился на рабочем столе, заваленном глиной и испачканном, но живом.

Я задержал дыхание. Что он видит? Хаос? Или то, что я вижу в себе?

Его взгляд вернулся к готовым изделиям. Уголок рта дрогнул.

— Вон тот кувшин, — указал он на глазурованный сосуд на краю полки.

Конечно, именно этот.

Я взял кувшин и протянул ему. Отец принял его дрожащими руками, поворачивал, разглядывал. Пальцы прошлись по ручке, по узору с коровами Онеги — тот самый, что я делал для Веры. Потом он перевернул кувшин и посмотрел на дно.

— Не подписываешь?

— Всё равно не продаю, — пожал я плечами.

— Это моя вина, — тихо сказал он.

— Нет. Я боялся сделать вам с мамой ещё больнее.

Я опёрся о стену.

— О многом жалею, пап. Но о том, что отложил гончарку, — нет. Какое-то время казалось, что так правильно. Что из хобби нужно сделать дело.

Покачал головой.

— Теперь понимаю, какая это была глупость. Надо было сосредоточиться на тебе. На маме. Починить то, что сломано.

— Мы оба виноваты. Я тебе не облегчал. Отталкивал, когда стоило держать крепче.

— Это я в тебя, — тихо сказал я, глядя на деревья за сараем.

— Что имеешь в виду?

— Вера… — выдохнул я. — Мы были вместе до твоего звонка из Москвы. В тот день, когда ты рассказал о болезни, я застал её здесь, в сарае. Она всё увидела.

Пауза.

— Я… не помню, что сказал. Кажется, выгнал.

Сжимаю пальцы.

— С тех пор молчу. Игнорирую звонки, сообщения.

Он медленно кивнул, разглядывая кувшин.

— Любишь её?

Я даже не думаю.

Сквозь всю эту тяжесть ответ остаётся ясным — как утреннее озеро.

— Да. Первая женщина, которую я люблю.

— Хочешь, чтобы последняя?

Я вцепился в дверной косяк.

— Хочу. Но она во вторник улетает в Москву.

— Во вторник? — он слабо улыбнулся. — Значит, у тебя есть сегодня.

— Пап, я не могу…

— Что после меня будет твоим главным упрёком к себе?

Я отворачиваюсь.

— Ссора с Верой.

— Тогда чего ждёшь? Упрямства? Это ты у меня взял. Не дай ему забрать у тебя счастье. Любишь — иди.

— Да.

— Будь тем мужчиной, которому я тебя учил. Извинись. Попроси её остаться. По телефону я слышал, как ты о ней говоришь. Так же, как я о маме. Не будь дураком.

— Но я должен быть с тобой…

Он прищурился.

— Мы с тобой сейчас именно там, где должны быть. Понимаешь? Лучшее, что ты можешь для меня — доказать, что с мамой всё будет в порядке, Янишполе не развалится…

Пауза.

— И что ты сам будешь счастлив. По-настоящему. До костей.

Пауза.

— Вера может тебе это дать?

— Только с ней у меня уходит боль. И появляется радость.

Он чуть кивнул.

— Тогда чего стоишь? Беги за ней, дурень.

Я выдыхаю.

— Просто подойти и извиниться?

— Именно.

Он усмехается.

— Хотя с подарком было бы лучше.

Я перевожу взгляд на кувшин в его руках.

— Я делал его для неё.

Он поднимает его, рассматривает, улыбается.

— Тогда идеально.

Протягивает мне. Я беру, встаю за кресло.

— Родион… подойди.

Я возвращаюсь, присаживаюсь перед ним.

Он кладёт ладони мне на плечи. Сжимает — слабо, но этого хватает.

Я накрываю его руки своими.

— Есть кое-что, что я давно должен был сказать.

Голос у него срывается. Он кашляет, собирается. Смотрит прямо в глаза.

— Твой талант… больше всего, что я видел. — кивает куда-то в сторону. — Всё это… твоё. Я не имел права тебя останавливать.

Пауза.

— Прости меня, сын.

— Пап, не надо…

— Надо. — тихо, но твёрдо. — Ты должен знать: мне стыдно.

Он делает вдох, будто через боль.

>— И я был бы… горд… если бы ты сделал урну для меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Пап… я не могу…

— Сделай. Для меня. Это будет много значить.

Слёзы всё-таки прорываются. Я вытираю их и киваю.

— Это будет честью, пап.