Глава 16. Как в последний раз

Глеб

Я позвонил ей в девять вечера, чего никогда не делаю.

Вечер — это моё. Тишина, окно, три чужих этажа. Но в этот вечер тишина была невыносимой: в ней слишком хорошо было слышно, как стучат в ту запертую дверь, за которой я держу две тысячи пятнадцатый год.

— Приезжай, — сказал я. Не «можешь приехать». Не «если хочешь». Приезжай.

— Сейчас девять, — сказала она.

— Я знаю, сколько сейчас, — сказал я. — Приезжай.

Я звал её не работать. Впервые — просто звал. Потому что рядом с ней та дверь молчала. Она была единственным, что заглушало стук.

Соня

Он позвонил, и я поехала, не раздумывая.

Это уже само по себе должно было меня испугать — я, которая всё раздумывает, всё считает, поехала по первому слову, в пальто на голую тревогу. Но я не испугалась. Мне хотелось к нему так, что было не до страха.

Три дня он был странный, закрытый, смотрел на меня как на нерешённую задачу. А сегодня в его голосе было другое — не холод, а что-то почти отчаянное, как у человека, который тонет и зовёт.

Я вызвала такси, не переодевшись толком, набросив первое, что попалось. Ехала через пустой ночной город — мокрый асфальт, редкие фары, гирлянды, которые ещё не сняли после Нового года. Я смотрела на летящие мимо огни и впервые за десять лет ловила себя на том, что счастлива.

Глеб

Она вошла, и в комнате стало можно дышать.

Я ходил из угла в угол с бокалом, пока она не приехала. Триста квадратов тишины, в которой слишком хорошо слышно собственную голову. А она вошла — и огромная холодная квартира вдруг сжалась до нормального человеческого размера, до расстояния вытянутой руки.

— Снимай пальто, — сказал я, хотя она уже сама начинала.

Она посмотрела на меня пристально. Улавливает всё.

— Ты пьян?

— Нет. Снимай.

Она сняла. Под ним — тонкий свитер, обтягивающий грудь. Я смотрел, как она складывает пальто аккуратно, до миллиметра, и стук за дверью утих. Просто от того, что она здесь.

— Вино? — спросил я.

— Давай.

Мы пили молча первые минуты. Потом я что-то начал рассказывать про сделку, она возражала — по привычке. Но её возражения были вялые, и я видел, как она смотрит на мои руки.

— Ты сегодня цепляешься к словам злее обычного, — сказала она, хотя сама цеплялась меньше обычного.

— А ты сегодня соглашаешься реже обычного. Это подозрительно.

— Это вы заболели, — сказала она тихо. — Зовёте людей в девять вечера.

Я поставил бокал. Подошёл. Она не отодвинулась — поднялась навстречу, и я понял, что она ждала этого с момента, как вошла.

Я поцеловал её. Не как в прошлый раз — не со срывом, не с неожиданностью. Медленно, давая понять, что сегодня будет иначе. Она ответила сразу, раскрылась подо мной, и я почувствовал, как она трясётся — не от холода, от напряжения.

— Ты дрожишь, — сказал я, не отрываясь от её губ.

— А ты нет, — выдохнула она. — Ты всегда такой холодный, да?

— Проверишь?

Соня

Он поцеловал меня, и я поняла, что весь этот лёгкий разговор был ему так же не нужен, как и мне.

Это было не как в прошлый раз. Тогда был срыв, я не справилась с собой. Сегодня всё было другое — отчаяннее, на грани, будто мы оба куда-то опаздывали.

Он целовал меня медленно, методично, как делает всё — со счётом, с расчётом, но под этим счётом было что-то ломающееся. Я чувствовала это по его рукам: они шли по мне неуверенно, спрашивая разрешение, хотя он никогда ничего не спрашивал.

— Глеб, — прошептала я, когда он оторвался, чтобы перевести дыхание.

— Что?

— Ты... ты уверен?

Он засмеялся. Коротко, без радости.

— Нет. Но я уверен, что если сейчас не возьму тебя — я сойду с ума. Этого достаточно?

Мне хотелось сказать «нет, недостаточно, скажи, что хочешь меня, скажи, что нужна я, а не просто тело». Но я промолчала. Потому что и мне было нужно его тело. Потому что где-то очень глубоко я знала: это последний раз.

Он подхватил меня на руки — неожиданно легко, хотя я не из хрупких — и понёс в спальню. Я обвила его шею и уткнулась лицом в его сорочку, вдыхая запах — дорогой одеколон, пот, что-то ещё, что-то его, неповторимое.

Глеб

Я положил её на кровать и долго смотрел.

Она лежала, глядя на меня, и не прикрывалась — ни руками, ни словами. Это было новое. Всё, что было до этого, было в полутьме, в спешке, в нетрезвом бреду. Сейчас свет был включен, и я видел каждую деталь — как она тяжело дышит, как соскальзывает свитер с плеча, открывая лямку бюстгальтера.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда я не двигался.

— Смотрю. Хочу запомнить.

— Запомнить что?

— Как ты выглядишь, когда ждёшь меня.

Она покраснела — впервые видел, как она краснеет. Соня, которая спорит со мной наравне, которая лезет в мои дела, которая, как я подозревал, врёт мне о чём-то важном.

— Не смотри так, — сказала она.

— Как?

— Как... как будто прощаешься.

Я не ответил. Потому что она была права. Потому что завтра, может быть, всё кончится. И я хотел успеть — успеть всё, что можно успеть за одну ночь.

Я подошёл ближе. Стал расстёгивать её джинсы — медленно, давая ей время остановить. Она не остановила. Подняла бёдра, помогая снять. Потом сидела в одном белье — чёрном, простом, не из тех, что носят, чтобы соблазнять, а из тех, что носят каждый день. Это возбудило меня больше, чем любое кружево.

— Ты красивая, — сказал я. — Знаешь?

— Не говори глупостей.

— Это не глупость. Это факт. — Я наклонился, поцеловал её в шею, почувствовал, как она запрокидывает голову, открывая доступ. — Хочешь, скажу пошлее?

— Глеб...

— Хочешь, скажу, что я делаю каждую ночь, лежа в этой кровати? Хочешь, скажу, о чём думаю, когда дрочу?

Она задохнулась. Я знал, что она не такая — не из тех, кто любит грязные разговоры в постели. Но сейчас мне было всё равно. Я хотел вытрясти из себя всё, что накопилось — слова, желание, страх.

— Я думаю о тебе, — сказал я, целуя её ключицу, опускаясь ниже. — О твоей груди, которую ты прячешь под этими свитерами. Я не перестаю думать о тебе с того дня, как впервые тебя увидел.

— Глеб, не надо...

— Почему? — я поднял голову, посмотрел ей в глаза. — Почему не надо? Ты не хочешь знать, как сильно я хочу тебя? Как я представляю, как ты кончаешь на моём члене, когда я один?

Она закрыла лицо руками.

— Потому что... потому что это слишком. Потому что завтра...

— Завтра не сейчас, — перебил я, и мой голос стал жёстче. — Сейчас — ты здесь. И я здесь. И я собираюсь трахнуть тебя так, чтобы ты завтра не могла ходить. Это ясно?

Она убрала руки. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами — испуганными, возбуждёнными, влажными.

— Ясно, — прошептала она.

Соня

Он говорил со мной так, как никто не говорил. Грязно, прямо, без обиняков. И я поняла, что хочу этого — хочу, чтобы он перестал быть джентльменом, хочу, чтобы он взял меня как следует.

Он снял с меня бюстгальтер, и я лежала перед ним обнажённая. Не прикрывалась — не могла, не хотела. Он смотрел на меня как на добычу, и это было лучше любых комплиментов.

— Раздвинь ноги, — приказал он.

Я послушалась. Медленно, смущаясь, развела колени. Он стоял у кровати, полностью одетый, и смотрел на меня — на мою открытость, на моё желание, которое было невозможно скрыть.

— Ты мокрая, — констатировал он. — Для меня?

— Для тебя, — выдохнула я.

— Покажи. Тронь себя.

Я ахнула. Смотрела на него, не веря, что он просит такое. Но он не улыбался, не шутил — его лицо было серьёзным, напряжённым, почти жестоким.

— Ты хочешь... чтобы я...

— Хочу, чтобы ты показала мне, как ты себя трогаешь, когда думаешь обо мне. Хочу посмотреть.

Я никогда так не делала этого при мужчине. Никогда не позволяла себе такую уязвимость. Но сейчас, под его взглядом, я почувствовала что-то другое — не стыд, а власть. Я могла довести его до безумия. Я могла быть той, кем он меня считал.

Я медленно опустила руку между ног. Провела пальцами по себе — по влажной, раскрытой, готовой. Вздрогнула от собственного прикосновения, от того, что он смотрит.

— Вот так? — спросила я тихо.

— Глубже. Войди пальцами.

Я послушалась. Проникла в себя двумя пальцами, закрыла глаза от ощущения, от стыда, от возбуждения.

— Смотри на меня, — приказал он. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть.

Я открыла. Смотрела на него, пока двигала пальцами в себе, пока мои бёдра поднимались навстречу собственной руке. Он расстегивал рубашку, не отрывая взгляда, и я видела, как трудно ему — как он сдерживается, чтобы не броситься на меня.

— Достаточно, — сказал он наконец, голос хриплый. — Хватит. Я хочу быть внутри.

Глеб

Я разделся быстро, небрежно, одежда падала куда попало. Она смотрела на меня — на моё тело, на моё желание, которое было невозможно скрыть.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала каждый сантиметр.

Я вошёл в неё медленно. Очень медленно, несмотря на то, что всё во мне кричало — давай, бери, возьми её. Я хотел, чтобы она запомнила это. Чтобы запомнила меня.

Она ахнула, закусила губу, её ногти впились мне в спину.

— Больно? — спросил я, замирая.

— Нет. Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.

Я продолжил. Двигался глубоко, размеренно, смотря ей в глаза. Она не отводила взгляда — смотрела прямо на меня, и в этом было что-то более интимное, чем само соитие.

— Ты узкая, — прошептал я ей в губы. — Ты сжимаешь меня. Чувствуешь, как я в тебе?

— Да, — выдохнула она. — Я чувствую. Глеб, я...

— Что? Говори.

— Я никогда... не так...

Она не договорила, но я понял. Никогда так не чувствовала. Никогда так не было. И я понял другое — что и для меня это не как всегда. Что когда я двигаюсь в ней, я не думаю ни о чём, кроме неё. Что дверь в моей голове — та, за которой стук — действительно молчит.

— Повернись, — сказал я, выходя из неё.

— Что?

— На живот. Я хочу сзади.

Она посмотрела на меня смущённо, но послушалась. Перевернулась, встала на колени, опираясь на локти. Я видел её спину, её ягодицы, её киску — влажную, открытую, мою.

— Красиво, — сказал я, гладя её по спине, по ягодицам. — Ты такая красивая.

— Перестань уже болтать, — прошептала она в подушку.

Я усмехнулся. Вошёл снова — резче, глубже, и она вскрикнула, уткнувшись лицом в простыню. Я держал её за бёдра, тянул на себя, входил до конца, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня.

Я ускорился. Двигался быстро, с силой, забыв обо всём — о такте, о расчёте, о завтрашнем дне. Она двигалась навстречу, её бёдра стучали о мои, и я слышал, как она стонет всё громче, всё безумнее.

— Я кончаю, — прошептала она. — Глеб, я кончаю, не останавливайся...

Я не остановился. Двигался сквозь её сокращения, сквозь её крики, чувствуя, как она convulses вокруг меня, и это довело меня до края. Я кончил в неё глубоко, сдавленно выдохнув её имя, и упал на неё сверху, тяжело дыша.

Соня

Мы лежали так, он — на мне, внутри меня, тяжёлый, горячий, реальный. Я чувствовала его сердцебиение, его дыхание у меня в волосах.

— Ты... — начала я, но не знала, что сказать.

— Я что?

— Ты другой, — сказала я наконец. — Не такой, как обычно.

Он молчал долго. Потом вышел из меня, перевернул меня на спину, посмотрел в глаза.

— А ты — такая же, — сказал он. — Только ещё лучше.

— Это комплимент?

— Это признание.

Он поцеловал меня — мягко, нежно, совсем не так, как до этого. И я почувствовала, как подступают слёзы — от счастья, от страха, от понимания, что это конец.

— Спи со мной, — попросила я. — Не сейчас... просто... обними.

Я знала, что завтра он узнает. Что завтра всё кончится. Но сейчас, в его объятиях, тёплом, безопасном, я позволила себе поверить, что у нас есть время.

Я уснула — впервые за много лет — крепко и без снов.

Глеб

Она уснула на моём плече.

Я лежал и смотрел в потолок. Впервые за три дня не слышал стука за дверью. Мне было хорошо — так хорошо, что было страшно.

И именно в этом спокойствии мысль, которую я гнал три дня, поднялась медленно и встала надо мной во весь рост.

Завтра придёт ответ от моего человека. Завтра я узнаю фамилию её отца.

Я лежал, обнимая спящую женщину, и понимал, что это, может быть, последняя ночь, когда мне можно её обнимать вот так — не зная. Что завтра между нами, возможно, ляжет что-то, чего не переступить.

Я притянул её ближе. Она что-то пробормотала во сне и прижалась.

«Ещё не сейчас», — подумал я.

Пусть будет ещё эта ночь.

Завтра я открою дверь.

Соня

Я проснулась под утро, как просыпаюсь всегда — рано, резко.

Он спал, обняв меня. Лицо во сне было незнакомым — мягким, без брони. Тем лицом, которое, кроме меня, не видит никто.

Я смотрела на него и думала: я могла бы не делать этого. Могла бы остаться в этой постели. Могла бы прожить остаток дней, делая вид, что конверта с назначенным днём не существует.

Только одно мешало этой мысли.

Тот день всё равно придёт.

Я ничего не закладывала «на неделю». Я завела его и выбросила ключ, нарочно, чтобы не смогла передумать. И вот я лежу рядом со спящим, которого этот день сожжёт — и не могу ни остановить, ни отодвинуть.

Я встала, тихо оделась. Перед уходом посмотрела на него ещё раз — на мягкое лицо, на руку, которая искала меня во сне, даже когда я ушла.

— Ещё не сейчас, — прошептала я.

Я поехала домой. И перед тем как лечь, достала то, что собрала за этот месяц. Свежее. Сегодняшнее. Один кирпич, которого не хватало старому письму.

Мне оставалось одно действие. Дописать. Добавить это к тому, что уже лежит и ждёт.

Я держала палец над этим дольше, чем держала над чем-либо в своей жизни.

И не дописала.

Не нажала. Закрыла, не тронув, и убрала туда, где оно так и осталось лежать — не в письме. При мне. Со мной.

Это было единственное, что я смогла для него сделать. Жалкое, бессмысленное — потому что старого хватит и без нового. Но это было всё, что было в моей власти.

Я заплакала.

Назавтра он узнает фамилию.

Назавтра всё кончится.

Но в эту ночь мы оба ещё не знали — и оба, каждый со своей стороны, держались друг за друга так, будто знали.