Глава 17. Гущина

Глеб

Ответ пришёл утром, в десять сорок, обычным сообщением, каких я получаю по сто в день.

«Отец — Гущин Николай Сергеевич, инженер, субподрядчик. Проект 2015 г. Признан виновным, разорён, долги. Покончил с собой в 2016-м. Дочь — Софья Николаевна Гущина, после совершеннолетия — Климова, по матери».

Я прочитал это стоя, у окна своего кабинета, с телефоном в руке.

И не почувствовал ничего.

Так бывает, когда удар слишком силён: первую секунду тело ещё не знает, что в него попали. Я стоял, перечитывал четыре строчки и ждал, когда дойдёт, и оно не доходило, потому что в этих четырёх строчках было слишком много всего сразу, чтобы поместиться в одного человека.

Гущин.

Я говорил себе десять лет, что не помню фамилии того подрядчика. Я так часто себе это повторял, что поверил. А сейчас прочитал — «Гущин» — и понял, что помнил всегда. Я не забыл фамилию. Я её спрятал. Загнал в ту тёмную комнату, запер и сказал себе, что комнаты нет.

Гущин — это был тот, маленький, неудобно честный, на которого я в двадцать один год «увёл ответственность туда, где не так жалко». Я придумал это сам. Я тогда гордился, как чисто вышло.

А у него была дочь.

Дочь сидела за стеклом, в десяти шагах от меня. Дочь варила мне неправильный чай. Дочь спала вчера у меня на плече.

Софья Николаевна Гущина.

Я наконец почувствовал. Дошло. Будто пол ушёл из-под ног, и я схватился за подоконник, чтобы не покачнуться.

Соня

Я поняла, что что-то случилось, ещё до того, как он вышел из кабинета.

Я считываю его, как он считывает всех, — за недели я выучила каждое его движение наизусть. И в то утро, около одиннадцати, через стекло, я увидела, как он застыл у окна с телефоном в руке. Не двинулся. Долго. Слишком долго для человека, который не делает лишних движений.

А потом он положил телефон экраном вниз — я знаю этот жест, я сама так делаю, когда не хочу видеть то, что на экране, — и обернулся ко мне через стекло.

И посмотрел.

Не так, как смотрел все эти недели. Не как на женщину, с которой спит. Не как на тихую умную Климову за соседней стеной. Он посмотрел на меня так, как смотрят, когда наконец увидели — целиком, до дна, всё, что ты прятал.

У меня внутри всё опустилось.

Десять лет я была той, кто считает. Той, кого не видно. Той, кто всё знает про других, а про себя не даёт знать никому. И вот за одно стекло от меня стоял человек и смотрел на меня так, что я поняла: меня посчитали. Второй раз в жизни. Первый был Игорь, в пустом коридоре. Теперь — он.

Только Игорь смотрел на меня с виной.

А Глеб смотрел так, будто у него из-под ног уходит земля.

Глеб

Я вошёл к ней в кабинет и закрыл за собой дверь.

Я не знал, что буду говорить. Я, который всегда знает, что скажет, на три хода вперёд, — стоял и не знал. Все слова, которые у меня были, не годились. «Почему ты не сказала» — не годилось. «Ты меня использовала» — не годилось, хотя это было правдой. «Прости» — тем более не годилось, потому что это слово было таким маленьким рядом с тем, что я прочитал, что произнести его было бы оскорблением.

Она встала из-за стола. Медленно. Лицом ко мне, спиной к окну — как всегда садится и встаёт, лицом к тому, откуда придёт. Она смотрела на меня и молчала, и я видел, что она уже всё поняла — по моему лицу.

— Я знаю, кто твой отец, — сказал я наконец. Голос вышел чужой.

Она не дрогнула. Не побледнела даже. Она просто кивнула — едва-едва, — как кивают, когда подтверждают то, что давно знали.

— Скажи мне его имя, — сказал я. — Сама. Я хочу услышать от тебя.

Я не знаю, зачем мне это было нужно. Может, чтобы убедиться. Может, чтобы это стало настоящим — а оно становилось настоящим только из её рта.

Соня

Он попросил назвать имя.

И я поняла, что вот она — секунда, к которой я шла десять лет. Не та, что я представляла. Я представляла её тысячу раз: как я раскрываю карты, как смотрю в его лицо, как до него доходит, кого он убил. Я думала, это будет мой триумф. Моя точка. Конец расчёта.

Я стояла перед ним и понимала, что не хочу её называть.

Что я отдала бы что угодно, чтобы он не спрашивал. Чтобы можно было соврать, увести, спрятать папу обратно под материнскую фамилию ещё на десять лет, лишь бы остаться вот так — в его конторе, за стеклом, с неправильным чаем, с тем человеком, при котором мне впервые за десять лет было тепло.

Но он уже знал. По лицу было видно — знал. И спрятать было нечего.

И я сделала то, чего не делала вслух ни разу за десять лет.

Я назвала папу.

— Гущин, — сказала я. — Николай Сергеевич Гущин. Мой отец.

Голос у меня не дрогнул — я слишком долго готовила его к этой фразе. Но что-то дрогнуло внутри, под голосом, глубоко, там, где я держу папу все эти годы, — будто я наконец достала его на свет, назвала, вернула ему имя, которое он заслужил и которое этот человек когда-то стёр в «строчку».

Глеб

Я услышал имя из её рта, и тёмная комната во мне открылась настежь.

Гущин Николай Сергеевич. Я никогда не видел его лица. Я не дал себе труда узнать его лицо — зачем мне было лицо подрядчика, на которого я перекладывал вес. Он был для меня строкой в бумагах, направлением, пустым местом, «туда, где не так жалко».

А теперь у этого пустого места было имя, отчество, дочь и петля, в которую он влез через год после того, как я расчертил его жизнь под ноль.

Я стоял перед его дочерью — перед женщиной, которую за эти недели впустил ближе, чем кого-либо за пятнадцать лет, при которой впервые перестал быть один, — и понимал, что всё, что было между нами, началось не на корпоративе. Оно началось в две тысячи пятнадцатом, за моим столом, когда я молодой и довольный собой выводил аккуратные цифры, отправлявшие её отца на тот свет.

Я искал слова и не находил. И сказал единственное, что смог, — тихо, почти без надежды:

— Скажи мне, что я неправильно понял.

Соня

Он сказал: «Скажи мне, что я неправильно понял».

И в его голосе было столько детского, отчаянного — как у человека, который держится за последнюю возможность, что всё это страшное окажется ошибкой, недоразумением, дурным совпадением, — что я чуть не пожалела его. Чуть не сказала: да, ты ошибся, это другой Гущин, забудь.

Десять лет я ждала этой минуты. Я представляла, как наслажусь ею.

Я не наслаждалась. Я смотрела, как рушится человек, и рушилась вместе с ним, потому что это был не злодей, получающий по заслугам. Это был мужчина, которого я полюбила раньше, чем позволила себе это слово. Мужчина, который вчера был так бережен со мной, что я до сих пор это чувствовала кожей. И я своими руками подтверждала ему сейчас, что он — убийца моего отца, а я — та, что пришла за этим.

Я могла соврать. В последний раз могла.

Я не стала.

— Ты понял правильно, — сказала я.

И в комнате стало так тихо, как бывает только тогда, когда между двумя людьми обрушилось всё, что их держало, и оба ещё стоят на ногах только потому, что не успели понять, что земли под ними уже нет.