Самолет

Московская свадьба Алисы была в середине мая. Только ленивый не сообщил ей, что это плохая примета, «всю жизнь будешь маяться», но она лишь смеялась и прижималась к своему мужу, который глаз с нее не сводил, и смотрел влюбленнее, чем Яна на программу Афинского марафона.

В начале июня океан работы схлынул и начались самые безмятежные дни эйчаров. До сентября работу ищут мало, предпочитают отдыхать. Ссориться в такую жару лень, да и половина народа разъехалась по отпускам.

Я тоже выпросила себе еще недельку и купила билеты в Рим. Я обожаю Италию за еду, солнце, людей, бесконечную красоту, от которой трудно отдышаться, за настоящую жизнь, которая теперь бурлила и во мне. Было ужасно любопытно, не умру ли я от восторга при такой концентрации счастья.

Летела лоукостером — нормальные авиакомпании в июне продают место в самолете по цене самого самолета, — поэтому запаслась бутербродами и очередной фэнтези.

Замученная стюардесса только смерила меня взглядом — да, спортивные штаны и носки, и еще надувная подушка на шее! — и признав опытную путешественницу, даже дергаться не стала. Сама найду свое место.

Мой ряд свободен, но, увы, место у прохода. Летом самолеты забиты, надеяться на отсутствие соседей глупо. Но сколько тут лететь — потерплю. Я села на свое кресло, и даже не стала пристегиваться, все равно сейчас поднимут. Достала телефон и полезла чекиниться в аэропорту. Всем известно — если не напишешь в фейсбук о том, что летишь за границу, то, считай, как не летала.

Надо мной нависла чья-то тень — пора двигаться. Я спешно дописывала сообщение и одновременно вставала, чтобы пропустить соседа, когда вдруг услышала низкий хрипловатый голос:

— Могу я пройти на свое место?

Мой палец дрогнул на кнопке «Запостить». Я успела вылезти в проход и теперь ошалело наблюдала, как импозантный седой мужчина в дорогом костюме и очках в тонкой оправе пробирается на место у окна. Сглотнула насухую.

В спину толкнули — по проходу шли другие пассажиры. Я упала в свое кресло и только пялилась на него.

Часы! Он снова носит часы.

Волосы стали еще белее. Так быстро?

Очки, кажется, другие. Глаза за ними усталые.

Газета — господи, он разворачивает газету на английском и углубляется в чтение. И совершенно не смотрит на меня.

На долю секунды я даже допускаю мысль, что это не Альберт. Просто я сошла с ума за три прошедших месяца, и у меня галлюцинации. Но я втягиваю носом воздух и наконец чувствую сквозь холодные самолетные запахи — древесину и лайм.

— Ты меня преследуешь?

— Я? — он едва поднимает взгляд от газеты. — С чего ты взяла?

— Зачем тебе лоукостер?

— Ну ты же не купила билет нормальной авиакомпании, — объясняет он, даже не глядя на меня, листая газету.

— Значит преследуешь?

— Ну… — он задумчиво смотрит куда-то вперед, а потом наклоняется ко мне так близко, что я чувствую невыносимое желание дотронуться языком до его кожи. — Я подумал, в первый раз так отлично получилось, надо повторить опыт.

— Какой?

— Буду соблазнять тебя в самолетах, — синий взгляд обжигает мои губы.

— Я редко летаю.

— Да, это проблема, — задумывается Альберт.

— И люди…

— Они не летят, — довольно громко говорит он, и все толпящиеся вокруг пассажиры, уже рассевшиеся по своим местам и загрузившие на полки чемоданы, вдруг встают и начинают пробираться к выходу. Пять минут — и мы остаемся одни.

Это актеры? Он нанял целый самолет актеров? Он вообще больной?

— Еще возражения? — участливо интересуется Альберт.

У меня кружится голова и на глазах выступают слезы. А еще хочется визжать от проступающей в груди пронзительной радости.

— Кстати, как прилетим, начинай готовиться к свадьбе, — вернувшись к газете, между делом замечает он.

— Что?! Какой свадьбе?

— Нашей, дорогая, нашей.

— Я не хочу свадьбу! — выпаливаю быстрее, чем успеваю подумать. — После загса случается все самое страшное!

— Можно не легализовывать брак в России, если ты такая суеверная. Будем женаты за ее пределами. Можно жениться в разных странах. Заодно будет повод почаще летать, — он ухмыляется так нагло, что я не представляю, чего хочу больше — придушить его или зацеловать.

— Зачем это все тебе? Ты же не веришь в любовь.

— Знаешь, во что я верю? — он складывает газету, пытается засунуть ее в кармашек переднего кресла, но — сюрприз! — у лоукостеров таких кармашков нет. Поэтому просто оставляет ее на коленях и смотрит на меня. — В то, что когда я увидел тебя в первый раз: растрепанную, не накрашенную, в носочках этих — я вдруг почувствовал, что мне нравится абсолютно все. И носочки, и то, как ты коряво говоришь по-английски, и то, как пахнешь, выражение твоего лица, когда ты меня рассматривала, даже книжка твоя тебе ужасно шла. Как будто кто-то выбрал из всех вариантов в мире набор идеальных будничных мелочей специально для меня.

— Тебя возбудили мои носочки? — непослушными губами.

— И твой взгляд, когда я склонился к тебе. Ты все, вообще все делала абсолютно правильно, именно так, как мне нравилось. От начала и до конца. Даже когда посылала меня к черту.

— И ты думаешь, это любовь?

— Откуда мне знать? Я же в нее не верю, — пожал он плечами и убрал подлокотник кресла между нами. — Как же тут тесно! Иди ко мне.

— Но…

— Иди ко мне, потом поговорим! — он сгреб меня в объятия, и я почувствовала как мои губы соскучились по его поцелуям. Так невыносимо долго их не было. Как я не ощущала все это время, чего именно мне не хватает?

— Я хотел, чтобы ты поняла свою ошибку. Потому что я все делал правильно.

— Что?! — я возмущенно попыталась вырваться из его рук, снова сбежать от этого невыносимого человека, который все делает наперекор. Уже забыв, что и сама собиралась позвонить ему «когда-нибудь».

— Шшш… — его пальцы коснулись моих губ. — А потом я понял, что ошибался я сам. Пытался загнать тебя в какие-то свои схемы и злился каждый раз, когда ты выбиралась из них. Старался справиться с твоими заморочками, все изменить. И я был не прав.

— Тебе нравятся мои заморочки? — фыркнула я.

— Мне нравишься ты. Вся. С заморочками и тараканами или без них. Твои отказы и побеги. Твоя любовь и твоя вера.

— Моя что?

— Ну неверие, — он смеялся, а горячие пальцы забирались под футболку и чертили круги по животу. — Все, что угодно. Я готов отказаться от своих…

— Манипуляций?

— Да. А ты ни от чего не отказывайся. Пусть вся неуверенность будет твоей. Я никогда не перестану доказывать тебе, что в меня можно верить, и не дам повода сомневаться. Сколько захочешь. Пока тебе не надоест — и еще немного.

— Ты совершенно сумасшедший… — я не могу поверить. Но очень хочу. Потому что знаю — я готова рискнуть и тоже отказаться от своих страхов. — А на вид был таким серьезным человеком.

— Я совершенно серьезен, — кивает он и проводит пальцем по моим губам. — И твердо намереваюсь выполнить все свои обещания. Помнишь, кстати, я обещал затрахать тебя до смерти?

И это обещание — а, может, и не только оно — заполняет меня густым медовым счастьем с головы до ног. Я попробую. Я буду жить так, как будто боли не существует, а если она придет — проживу и ее.

И я говорю:

— Да.

— Что — да? — удивляется Альберт, уже наполовину успевший меня раздеть, пока я думала.

— Я согласна.

— Да это, в общем, не было вопросом, — откликается он, но глаза смеются, и я тянусь к пуговицам на его рубашке.