ГЛАВА 29

Аким не ответил сразу. Он откинулся в кресле, и кожа обивки скрипнула под его весом.

Пальцами пододвинул папку, лежащую на столе всё это время, — но я не замечала.

Солнце, пробиваясь сквозь иллюминатор под углом сорока пяти градусов, расчертило его лицо на полосы света и тени. Скулы — острые грани, отточенные. Рот — жёсткая линия. Глазницы — два провала, на дне которых плескалась синева, — он словно смотрел сквозь меня.

— Война.

Мою диафрагму, сердечные мышцы спрессовало буквально от одного слова.

— Ещё раз, — я подалась вперёд, и ремень безопасности врезался в ключицу, отрезвляя болью.

— Год назад, — начал он глухим голосом, и звуки доносились будто из-под толщи воды, — за день до той самой ночи... в квартире на Малой Персидской. — Я вздрогнула всем телом — от копчика до затылка, попыталась вдохнуть, но лёгкие обожгло — то ли от пересушенного кондиционером кислорода, то ли от пульсирующей боли, которая жила за грудиной.

Упоминание адреса резануло по нервам, оголив их, как провода под напряжением в двести двадцать вольт. Перед глазами вспыхнуло: четвёртый этаж, облупленная дверь, вонь, Господи, эта вонь. Грязный матрас с бурыми разводами и обшарпанные стены. Сырость, блевотина, табачный дым, унижение — нахлынуло тошнотой.

— Мне позвонил Багир. — Теперь словно ударили в солнечное сплетение. Имя папы услышать не ожидала. — Он и Лидия только что вернулись из Европы. Из частной клиники, где он проходил обследование. — Аким говорил, взвешивая каждое слово. — Диагноз подтвердили окончательно. Неоперабельный рак. Медики давали от силы четыре, может, пять месяцев. При условии самого агрессивного лечения. После звонка мы встретились на набережной, потом ещё несколько раз — в моём кабинете, в загородном доме. — Аким потёр переносицу двумя пальцами — указательным и средним, слева направо, как делал всегда, когда нервничал. — И разговор шёл об одном и том же. По кругу. Как заезженная пластинка.

Аким замолчал, отвернувшись к иллюминатору. Я видела только его профиль: напряжённый, с резко очерченной линией челюсти, на которой проступала тёмная щетина — он не брился со вчерашнего утра, что для него было немыслимо.

— Он же знал, что умирает, — продолжил Аким, — однако понимание конечного пути не сломало его. Словно Багир отказывался быть жертвой болезни, цепляющейся за каждую минуту. Наоборот — рак будто сконцентрировал в нём всю оставшуюся волю в единую, направленную точку.

— И что папа хотел? — вопрос я пропихнула из гортани.

— Моё обещание. Он изложил план. — Аким вернул взгляд, повернувшись корпусом, и в его синих глазах я увидела то, что меньше всего ожидала увидеть. Настоящую муку, ничем не прикрытую. — План, в котором каждому отводилась роль, как в шахматной партии, которую он разыграл в голове. И моя роль была...

Он осёкся, сжав до скрежета челюсти, что я отчётливо увидела играющие мышцы на скулах.

— Я должен был выкупить контрольный пакет активов его компании. Не тех, что светились в официальных отчётах, не тех, что проходили по налоговым декларациям. Тех, что находились в офшорах — на Каймановых островах, в Люксембурге, в Сингапуре, — неучтённых в общем балансе, спрятанных от посторонних глаз за семью слоями номинальных владельцев. Должен был придержать их у себя в течение нескольких месяцев. Создавать видимость, что являюсь новым владельцем империи. А после, когда придёт время — когда рынок успокоится, когда конкуренты расслабятся и Карамзин потеряет бдительность, — передать их тебе.

— Отец... — эхом отозвалась я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. И поняла, что мне необходима маленькая передышка перед началом конца.

Я прикрыла веки. Просто закрыла глаза, потому что смотреть на него больше не могла. Веки стали единственной стеной между мной и лавиной, которая вот-вот на меня обрушится.

— Василина...

— Помолчи. Дай мне минуту. Просто минуту, — в спасительной тишине до меня пробивались только гул двигателей и собственное сердце в диком ритме. Собравшись с силами, я открыла глаза. — Подожди, вы заключили сделку голословно? Просто так? Без гарантий, без расписок?

— Только слово. — Аким смотрел мне прямо в глаза. — Его и моё.

Я сглотнула, но не чувствовала ни языка, ни нёба.

— Ты должна была научиться. — Он подался вперёд, его лицо оказалось слишком близко. Я вдохнула запас кислорода и ощутила запах его кожи — хвоя, табак. То, что я так сильно любила. Но сейчас этот запах душил меня. — Багир хотел, чтобы ты вошла в совет директоров. Не как номинальная фигура, не как «дочь основателя», которую терпят из уважения к памяти отца, а как реальный игрок. Он хотел, чтобы я познакомил тебя с нужными людьми. Ввёл в курс дел. Научил чувствовать рынок, видеть слабости конкурентов, наносить удары в тот момент, когда противник меньше всего ожидает.

— Да, и это мне известно, — перебила я, потому что больше не могла слушать пересказ собственной биографии.

— Но вряд ли тебе известно, — он сделал паузу, и в этой паузе было больше веса, чем во всех предыдущих словах, — что всё это ширма. Красивая декорация, тщательно выстроенная. Ключевая цель всего этого грандиозного спектакля — уничтожение Назара Карамзина. — Аким расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Стереть с лица земли. С рынка. Из бизнес-истории. Из памяти. Отомстить за всё — за годы, когда Георгий Карамзин-старший, а теперь Назар Карамзин методично, шаг за шагом, разрушал то, что Багир создавал десятилетиями. Перекупал его контракты, предлагая откаты вдвое больше. Сманивал топ-менеджеров, обещая золотые горы и выполняя обещания ровно до того момента, пока те не становились бесполезны. Сливал компромат в прессу — анонимно, через подставных лиц, так, что не подкопаешься. Подставлял на тендерах, срывал поставки, переманивал логистов. За то, что пытался разрушить всё. Всё, что Багир создал своими руками с нуля.

— Ну вот сейчас пазлы начали складываться, — прошептала скорее для себя, чем для Акима, и мой голос сорвался на свистящий шёпот.

— Багир понимал, что не успеет довести войну до конца. А Карамзин не отступится и начнёт рвать империю на куски, переманивать клиентов, скупать доли через подставные фонды, давить на совет директоров, входить в сговор с миноритариями. Вот поэтому Багир играл на опережение. И пришёл ко мне с планом действий, на воплощение которого выпала нам участь.

Я затянулась воздухом — и лёгкие наполнились не кислородом, а свинцом. Каждое слово Акима било наотмашь, той самой ударной волной, когда захлёбываешься, когда горит каждая частичка в теле.

— Он рассчитывал убить двух зайцев одним выстрелом, — продолжил Аким свою исповедь. — Ты — его дочь. Его кровь. Его продолжение. Он верил, что в тебе есть его хватка и чутьё. Верил, что генетика возьмёт своё. Он хотел, чтобы ты научилась играть в бизнес. Не просто по учебникам, по кейсам, по лекциям в бизнес-школе, — а на живом примере. На примере уничтожения Карамзина. Чтобы вошла во вкус и почувствовала азарт — наркотический, который испытывает хищник, загоняющий жертву. А я...

Аким запнулся. В этом запинании было больше боли, чем во всех предыдущих словах, вместе взятых. Его кадык дёрнулся, прошёл по горлу вверх-вниз, как поршень.

— Я должен был быть твоим кукловодом. Стоять за спиной. Дёргать за ниточки. Направлять. Подсказывать. До последнего не вмешиваться. Дать тебе самой пройти этот путь — от наследницы, которую никто не воспринимает всерьёз, до женщины, которую начнут бояться.

— Это же какой-то сюр...

— Я спорил с ним. — Аким вскинул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Эмоция, которую я никогда раньше у него не видела. И от этого у меня внутри всё оборвалось. — Я кричал. Говорил ему, что мы не имеем права распоряжаться твоей жизнью, как активами на балансе. Ты не заслужила быть пешкой в его войне — войне, которую он начал несколько лет назад и не успевал закончить. Что он не имеет права тащить тебя в это дерьмо, даже если умирает. И плевать на Карамзина, на вражду и плевать на контракты. Я приводил ему доводы — чёрт, Василина, я перечислил всё, что только можно! Всё, что приходило в голову. Будто не о твоей судьбе речь, а о сделке на бирже. О покупке пакета акций.

— И всё же ты согласился.

— Багир оказался непреклонен. А потом я согласился защищать тебя. Согласился стать чудовищем в твоих глазах. Багир поставил условие. И не обсуждаемое. Я ухожу с радаров. Не контактирую с тобой. Не появляюсь рядом. Не звоню. Не пишу. Не дышу в твою сторону. Я должен был исчезнуть из твоей жизни, чтобы Карамзин не заподозрил, что у тебя есть союзник. Чтобы Назар поверил, что ты — просто красивая наследница, растерянная девочка, оставшаяся без отца. А не главная фигура в большой игре, за спиной которой стоит тот, кто будет резать глотки. Я, блять, даже женился на Адель, чтобы замести следы окончательно. Чтобы у Карамзина не возникло ни тени сомнения в правдоподобности.

— То есть всё это время ты меня защищал?! И в той зловонной квартире, унижая меня, тоже защищал? Ты сделал всё, чтобы я тебя возненавидела каждой клеткой тела. Это тоже входило в ваш грёбаный план?!

— Нет. — Он провёл ладонью по лицу, с силой растирая глаза. — В том-то и ужас. Мне нужно было твоё презрение... Чтобы чувств не осталось. И я выбрал самый быстрый способ обрубить... сломать тебя. И для меня как для мужчины это оказалось самое паршивое, и трусливое, и самое подлое решение в моей жизни. К плану Багира, мой поступок никак не относился, а сугубо моя личная инициатива. Я считал, что должен оттолкнуть тебя. Должен был сделать так, чтобы ты бежала без оглядки, проклиная день, когда встретила меня. Чтобы не тащить тебя в этот ад насильно. Я думал, что так будет лучше. И ненависть даст мощный толчок, и ты начнёшь новую жизнь. С чистого листа, без меня, без этого дерьма, без войны. А я тем самым смогу выполнить обещание, данное Багиру, не втягивая тебя. Только я не учёл одного.

— Разве такое бывает — то, чего ты не учёл? — голос звучал тонкой вибрацией, словно по нервам пустили ток.

— Я пиздец как облажался и, к глубокому моему сожалению, понял это слишком поздно. Я охуевал из-под себя, когда просыпался по ночам и искал твой запах. Боялся, что сорвусь, наплевав на всё — на план, на безопасность, на данное слово. И тяжкое понимание, что всё, абсолютно всё, что я делал, обернулось фатальной ошибкой. И скорее всего непоправимой. — Он замолчал, пытаясь перевести дыхание — глубокое, рваное, как после долгого бега. — В этой папке буквально всё. Всё, что в ней, — теперь твоё. Активы. Счета. Доли. Документы на компанию. Свобода, которой лишили тебя мы с Багиром. Мы оба виноваты перед тобой. Он — потому что сделал тебя оружием. Я — потому что согласился стать спусковым крючком.

— Решил откупиться и считаешь, что это зачтётся? Вот так просто?

— Прошлого не отмотать, Василина. Сложно подобрать слова о том, как я раскаиваюсь. И всё, что я могу сделать, — освободить тебя от планов отца. От всего дерьма этого. В первую очередь от себя. Я устал быть твоим палачом, Василина, умалчивать суть и раз за разом причинять тебе боль. — Он смотрел мне прямо в глаза, и в зависшей тишине, такой глубокой, я слышала, как бьётся его сердце. Или моё. Или оба сразу — в унисон, как раньше, до всего этого кошмара.

Я перевела взгляд на папку, лежащую между нами.

Руки дрожали, но я заставила себя протянуть руку и коснуться холодного картона. Под пальцами — шершавая фактура. А внутри — миллионы. Власть. Империя, построенная на крови и лжи.

Одно движение — и папка полетела на пол глухим стуком. Листы выскользнули из неё и разлетелись по ковровому покрытию салона веером.