ГЛАВА 28

На следующий день Аким устроил гонки, подогнав две машины к воротам виллы. Чёрный «Порше» — приземистый, налитый мощью. И серебристый «Мерседес-AMG» — мускулистый, рокочущий вибрациями.

— Выбирай, — бросив ключи на раскалённый капот, Аким облокотился на бампер бедром и смотрел на меня с интересом, возможно, даже с азартом.

— Зачем? — Я обошла «Порше», провела пальцем по капоту — чёрному, впитавшему полуденное солнце, как нагретый шёлк.

— Хочешь — гоняй одна. Или я могу составить тебе компанию, если устроим заезд. Ставка, естественно, победа, — предложил, склонив голову вправо, и в этом жесте сквозила ленивая грация уверенного в себе мужчины.

— Что стоит за словом «победа»?

— Всё, что подразумевает победа.

— У тебя нет шансов, Аким. Меня не обогнать.

— Твоя уверенность впечатляет. Но я не боюсь проиграть.

— А я не люблю проигрывать.

— Знаю. — Он улыбнулся уголком рта — улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. — Ну так как? Погнали?

Я села в «Порше».

Мы выбрали трассу — заброшенную дорогу вдоль побережья, где асфальт дышал дневным жаром, а воздух густо замешан на гудроне и йодистой соли океана. По одну сторону нас окружала каменная стена, источенная ветрами, с другой — головокружительный обрыв, за которым только бесконечная синь, сливающаяся с небом.

Старт дал его водитель взмахом алого флага, и вся концентрация нацелилась на белую ленту под колёсами. Я вдавила педаль до упора. Двигатель утробно взревел, и меня вжало в кожаное кресло.

Скорость — сто тридцать, сто пятьдесят, сто восемьдесят. Ветровик захлёбывался горячим ветром, волосы хлестали по лицу, и от колючего адреналина хотелось выпрыгнуть из собственного тела.

На поворотах заднюю ось сносило к самому краю. Машина визжала покрышками, и я визжала вместе с ней — от страха, от восторга, от того, что граница есть и я её переступаю. Что в любой момент можно сорваться в пропасть — но этого не случится.

Аким держался сзади. Не обгонял, но, стоит отдать ему должное, он старался — его серебристая торпеда дышала мне в затылок, подгоняя, подстёгивая кураж.

Я финишировала первой, выскочила из машины — смеясь, раскинув руки и запрокинув голову к выцветшему от зноя небу. В груди горело, ноги налились дрожью, а в голове плескалась эйфория.

Он заглушил двигатель, а когда вышел, неспешно подошёл близко.

— Ты обогнал бы меня, если бы захотел, — сказала я, запыхавшись.

— Знаю.

— И почему не обогнал?

Взял моё лицо в ладони — грубо, собственнически, пальцы пахли кожей руля и горячим металлом.

Он прижался лбом к моему лбу. Жест интимный, почти болезненный по накалу. Наши дыхания смешались — моё частое, точно у загнанной лани, его глубокое, размеренное.

— Потому что хотел увидеть именно эту реакцию — она безбожно вкусная. Твою улыбку, искрящий блеск в глазах и раскрасневшиеся щёки. — Выдохнул мне в губы, обдав жаром.

— Меня действительно переполняет.

— На то был и расчёт. Но больше никаких поблажек, — сказал он, отстранившись. — Играть в поддавки порой простительно, но в меру. Иначе это можно воспринять как оскорбление.

— Согласна. Но, Аким, и в следующий раз тебе ни черта не светит, — парировала мгновенно.

— Посмотрим. В любом случае... твоя победа сегодня заслуженна.

— Заслуженна?! — изогнула бровь. — Она всегда со мной.

*****

Я проснулась от того, что Аким метался во сне. Мы уснули на одной кровати под просмотром триллера, и сейчас огромная комната с выходом на террасу вдруг стала душной. Широкие плечи дёргались, он сжимал и разжимал кулаки, сминая хлопок простыней, его тело сотрясал озноб, и сонливость тут же покинула меня.

Первым делом потрогала лоб — мужчина горел.

— Аким, — но он не отреагировал, лишь глухо застонал. — Аким! — Я тряхнула за плечо сильнее, чем хотела.

Глаза открылись — мутные, невидящие, с расширенными зрачками. Он сфокусировался на мне с трудом, будто продираясь сквозь вязкую пелену.

— Воды, — прохрипел он осипшим голосом, сорванным жаром.

Я метнулась на кухню, схватила стакан, наполнила прохладной водой из графина, где плавали дольки лимона, и понеслась обратно.

Помогла ему приподняться — он весил сейчас в три раза больше обычного, обмякший, беспомощный, опирался на меня всем телом. Грудная клетка ходила ходуном, я слышала хрипы — пугающие, влажные.

— Ты весь горишь, — сказала я, укладывая обратно. — Необходимо вызвать врача.

— Не надо. — Он схватил меня за запястье. Даже больной, даже с температурой под сорок, сжимал с невероятной силой. — Никого. Не хочу видеть.

— Это совсем неразумно.

— Я же сказал, никого не хочу видеть. Только тебя. — Он усмехнулся — криво, болезненно — и отключился, проваливаясь в лихорадочное забытьё.

Он уснул снова. Я сидела рядом, смотрела, как вздымается грудная клетка, как играют желваки даже во сне, как дёргаются веки, отбрасывая тени на впалые щёки. Влажным полотенцем, смоченным в ледяной воде с уксусом, вытерла лоб, шею, грудь. На ключице — розовый шрам, который не давал покоя. Сейчас он пульсировал, налитый жаром.

Вопреки наказу Акима, врача я вызвала. Плевать на его «не надо».

Тот приехал через час — суетливый итальянец с чемоданчиком, пахнущий ментолом и табаком. Осмотрел, измерил давление, покачал головой, цокая языком. Выписал лекарства. Сказал — вирус, дня три-четыре, жар будет спадать постепенно, как отступающее море.

— Покой, — добавил, глядя на меня с пониманием, — и забота. Много заботы, синьора.

Отринув все убеждения и наши вечные разногласия, я добросовестно лечила этого упрямого мужчину.

Я ухаживала за ним так, как не ухаживала ни за кем. Компрессы меняла каждые два часа — тонкие льняные полотенца, смоченные ледяной водой, прикладывала ко лбу, к груди, к запястьям. Он в бреду хватал мои руки, прижимал к своему пылающему лицу, бормотал что-то отрывистое. Один раз отчётливо, с такой мольбой, что у меня сжалось сердце: «Не уходи».

— Я здесь, — шептала я, гладя его по колючей щеке, чувствуя, как жар опаляет мои пальцы. — И никуда не уйду. Я здесь, слышишь?

Поила водой, просовывая лекарства, и гладила по кадыку, пока он с трудом глотал, морщась и хрипя. Он открывал глаза на секунду и вновь проваливался в темноту.

Чтобы не терять времени попусту, я спускалась на кухню, которая за эти дни стала моим убежищем. Повар, пожилой мексиканец, сначала косился недовольно, но, объяснившись с ним на английском, я завоевала право колдовать у плиты. Готовила бульон по маминому рецепту — священнодействовала.

Курица всегда была свежая, с соседней фермы, её привозили каждое утро, ещё тёплую, завёрнутую в пергамент. Морковь, лук, корень петрушки, стебель сельдерея — всё лежало в плетёной корзине, и, промыв овощи, запекла в духовке. Соль, перец горошком, лавровый лист. И маленький секрет — тонкий ломтик имбиря, чтобы вытянуть жар, очистить кровь, я добавляла, положившись на вкусовые рецепторы.

Суп томился два часа на медленном огне. Я снимала пену шумовкой, слушая, как кухня наполняется ароматами дома — тем самым запахом из детства, когда мы с сестрой болели, и мама точно так же колдовала над кастрюлей, напевая что-то себе под нос. От этого запаха щипало в носу и становилось легче дышать.

Разложив на подносе приправы, рубленую зелень, свежеиспечённые булочки с хрустящей корочкой и в керамической тарелке — янтарный, прозрачный бульон, я поднялась в спальню.

Аким открыл глаза — прояснившиеся, впервые за два дня.

— Я потерял тебя, — уловила я облегчение в его голосе и во взгляде. — Решил, что уехала?

— А как же «и в горе, и в радости»?

— Ты не обязана.

— Я на кухне суетилась. — Я поставила на тумбочку поднос, от которого поднимался пар, закручиваясь спиралью.

— Что это? — спросил он хрипло.

— Суп. Который должен поставить тебя на ноги. Во всяком случае, с Марианной, и когда я болела, так происходило.

Он медленно приподнялся на подушках, и я заметила, как тени под глазами стали чуть менее глубокими. Он с любопытством рассматривал содержимое тарелки.

— Даже так. Выглядит аппетитно.

— И съедобно. Я умею готовить, между прочим, — ответила я в шутливой форме. Мужчина самостоятельно разместил на коленях поднос. Не мешкая и не пытаясь остудить, поднёс ложку к губам. — Приятного аппетита.

После первого глотка Аким закрыл глаза, и кадык его дёрнулся — резко, судорожно.

— Чёрт, — выдохнул. — Чёрт, Василина.

— Всё настолько плохо?

Он покачал головой. Отпил ещё и ещё. Я смотрела, как движется его кадык, как расслабляются плечи, как уходит напряжение с лица — то самое, которое он носит маской.

— Мама моя так варила, — практически прошептал. — Когда я болел в детстве. Я думал, этот вкус я больше никогда не почувствую.

— То есть тебе понравилось.

— Всё. Всё, что ты делаешь, мне нравится, — от признания Акима обдало контрастом жара и холода.

— Ну вот, зря ты мне так сказал. Теперь тебе придётся употреблять на обед и ужин только то, что я буду готовить, — вывернуть разговор в другое русло попыталась я.

— Ты же понимаешь, чего только человек не скажет в лихорадке, — вернуть себе привычную иронию ему не удавалось.

Однако я готовила ужин. Уже не спрашивая разрешения у повара, который теперь лишь одобрительно кивал, пробуя мои соусы. Уже зная, где что лежит, и вовсю хозяйничая. Запекала лосося с веточками тимьяна и дольками лимона, чтобы корочка хрустела янтарной солью, а внутри оставалась розовой, нежной, тающей во рту. Картофельное пюре — воздушное, с мускатным орехом и сливками, которые лениво стекали с ложки, оставляя шёлковый след. Салат из рукколы, груши и пармезана — тонкие лепестки сыра таяли на языке, оставляя ореховое послевкусие и терпкую горчинку зелени.

Аким ел молча и сосредоточенно. С аппетитом выздоравливающего, который снова чувствует вкус жизни — не через призму лекарств и жара, а всем существом.

А когда он заканчивал с блюдами, говорил не более двух или трёх предложений.

— Если бы я знал, что ты умеешь готовить, да ещё так отменно, то заходил бы в гости к вам намного чаще.

— Но ты и не спрашивал.

— Ты никогда не предлагала.

— Ты никогда не останавливался достаточно долго, чтобы я успела предложить.

Усмехнувшись, он ложился и засыпал мгновенно — глубоким и целебным сном.

*****

А потом жар спал окончательно. Это случилось на третью ночь. Я проснулась от лёгких и горячих одновременно прикосновений к лопаткам. Сначала не сообразила, что это поцелуи — рваное дыхание опаляло позвоночник, а пальцы гладили мою спину, изучая каждый изгиб, каждый позвонок, как карту, которую он знал наизусть, но всё равно не мог оторваться.

Он определённо лучше себя чувствовал, раз внушительная эрекция упиралась в мои ягодицы — твёрдая, настойчивая, требующая немедленного внимания.

Я повернулась в его руках, и наши взгляды встретились. В лунном свете, льющемся сквозь открытые двери террасы, его глаза буквально искрили голодом — тем самым, который не спутаешь ни с чем. Голодом мужчины, который едва не потерял всё и теперь хочет убедиться, что я настоящая и живая. Но в самой глубине зрачков я заметила и другое — стальную выдержку, титаническое усилие, с которым он сдерживал себя, давая мне пространство.

— Тебе лучше?

— Спасибо, — сказал он тихо, но голос уже не хрипел, а звучал низко.

— За что? — Я притворилась, что не поняла, хотя сердце уже сбивалось с ритма, а между бёдер зарождалась знакомая, сладкая тяжесть.

— За всё. — Его пальцы запутались в моих волосах, слегка потянули, заставляя поднять лицо. — За то, что была рядом. За то, что не ушла, когда я оказался беспомощным. За этот чёртов суп. За каждую минуту.

— Ты никогда не будешь беспомощным, — сказала я, чувствуя, как его дыхание касается моих губ — горячее, с привкусом мяты от лекарств и чего-то неуловимого. — Даже с температурой под сорок ты пытался командовать.

Он улыбнулся — уголками губ, устало, но искренне.

— Привычка.

— Плохая.

— Необходимая. — Переплетя наши пальцы, поднёс мою кисть к губам и поцеловал ладонь — в самую середину, где бьётся пульс, обезумевший от его близости.

Я потянулась к нему и сама поцеловала Акима — осторожно, всё ещё боясь, что он ослаблен.

Но мужчина ответил с напором, с чистой жаждой, так что у меня перехватило дыхание. Его язык проник в мой рот — властно, глубоко, без тени той осторожности, которой я от него ожидала. Он целовал, словно хотел выпить меня без остатка. Сильные руки скользнули по моей спине, прижимая к себе, стирая последние миллиметры расстояния. Я чувствовала жар его кожи — уже не лихорадочный, а живой, зовущий.

Он приподнялся на локтях, и лунный свет вырезал его торс из темноты — резко, контрастно, как в чёрно-белом кино. Капли пота блестели на ключицах, стекали в ложбинку между грудными мышцами, и я, не удержавшись, провела по этой дорожке языком. Солёный. Горячий.

— Хочу тебя, — выдохнула я ему в кожу, как просьбу.

— Я бы многое отдал, чтобы оказаться в тебе, — ответил он, и голос его дрогнул на слове «в тебе». Одним слитным движением он перевернул нас, усадив меня сверху. Мои бёдра оказались прижаты к его животу — я чувствовала каждый мускул, каждый напряжённый сантиметр его пресса под собой. Его ладони легли на мои ягодицы — требовательно, стискивая до красных пятен.

— Но раз я сейчас сверху, значит, я доминирую. А ты ещё слаб для сопротивления, пожалуй, я воспользуюсь моментом, — игриво произнесла я. — А тебе остаётся только подчиняться.

— Хочешь контроль? Он твой.

Сердце ударило в рёбра — сильно, болезненно, сладко.

— Как скажешь, — стягивая трусики, произнесла я.

— Покажи мне. Я хочу видеть, как ты берёшь то, что хочешь.

Медлить я не стала. Я знала, чего хотела, — его, всего, без остатка, здесь и сейчас.

Я упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя, как под моими пальцами оголтело бьётся его сердце — в такт моему. Ногти слегка царапнули кожу, оставляя белые полосы, и он вздрогнул, шумно втянув воздух. Его челюсти сжались, на скулах заходили желваки — он сдерживался. Я видела, как напряглись мышцы его живота, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в простыни. Он отдавал мне контроль, но каждая клеточка крепкого тела кричала о том, чего ему это стоило.

Чуть приподнялась на коленях. Воздух в спальне пропитывался густым запахом нашего желания.

Его член коснулся моего лона — невероятно горячий и твёрдый. Я замерла на мгновение, наслаждаясь этой точкой контакта, электрическим импульсом, который прострелил от низа живота до самых кончиков пальцев. Аким смотрел не отрываясь — на моё лицо, на то, как я прикусываю губу, как расширяются мои зрачки, как вздымается грудь. Его ноздри раздувались, дыхание стало шумным, рваным.

Я начала опускаться.

Медленно. До головокружения медленно. Сантиметр за сантиметром. Растягивая мгновение, как тугую струну, которая вот-вот зазвенит.

Первое проникновение — самое острое. Тугая плоть сопротивлялась мгновение, а потом подалась, впуская член, и я почувствовала, как он заполняет меня изнутри — до краёв, до того самого предела, где удовольствие граничит с болью. Мои внутренние мышцы сжались вокруг мужского достоинства рефлекторно, непроизвольно, и по телу Акима прошла дрожь — от бёдер к плечам, заставляя его запрокинуть голову и застонать сквозь зубы.

— Твою мать... — выдохнул он, а в голосе было столько муки и наслаждения одновременно, что у меня в горле моментально пересохло. Кадык дёрнулся, на шее вздулись вены, а пальцы на моих бёдрах сжались до синяков. Но он не двинулся, позволяя мне задавать ритм.

Я замерла, давая себе время привыкнуть. Ощущение наполненности — почти невыносимое, ошеломляющее, как если бы он занял собой всё пространство внутри, вытеснив все мысли, оставив только чистое чувство.

Каждый его вдох отдавался внутри меня лёгким движением, каждый выдох — давлением на самую чувствительную точку, заставляя меня вздрагивать и сжиматься вокруг каменного члена ещё сильнее.

А потом я начала двигаться.

Сначала — осторожно, прислушиваясь к своему телу. Приподнималась, чувствуя, как он выскальзывает, оставляя после себя ноющую пустоту, и снова опускалась, насаживаясь до самого основания. Ритм рождался сам — медленный, тягучий, как патока. Наши взгляды были скованы одной цепью — он не моргал, я не отводила глаз. В его чёрных зрачках я видела своё отражение: растрёпанные волосы, приоткрытые губы, грудь, вздымающуюся в такт движениям, и дикое, животное желание, которое он загонял внутрь, как зверя в клетку.

Он держался. Его руки всё ещё лежали на моих бёдрах, но я чувствовала, как подрагивают его пальцы, как напряжены мышцы предплечий. Каждый мой медленный спуск заставлял его судорожно втягивать воздух, каждый подъём — выдыхать со стоном, похожим на рычание. Но Аким держался, давая возможность вкусить сам процесс.

Но когда я в очередной раз опустилась, чуть быстрее, чуть глубже, и с моих губ сорвался протяжный стон, его выдержка треснула по швам.

— К чёрту, — сорвался он.

Рывком, одним слитным движением, Аким сел, не выходя из меня. Мои ноги инстинктивно обхватили его талию, ногтями вцепившись в плечи. Теперь мы были лицом к лицу, грудь к груди, и я почувствовала, как член вошёл ещё глубже — до самого конца, до точки, от которой перед глазами поплыли звёзды.

Рот Акима обрушился на мой — жадно, голодно, неистово. Это не был поцелуй, а абсолютное признание и требование, сплетённые в одно. Его язык проникал глубоко, сталкиваясь с моим, подчиняя, забирая каждый выдох. Зубы прикусывали мою нижнюю губу, оттягивали, отпускали, чтобы снова впиться.

Правая ладонь скользнула по моей спине, зарылась в волосах на затылке, сжимая их в кулак, оттягивая голову назад и открывая шею для поцелуев. Вторая легла на поясницу, прижимая меня к себе с необузданной силой, будто желал врасти в меня, стать единым целым.

Приподняв мои бёдра, мужчина возобновил движения. Снизу вверх. Резко. Мощно. И совсем безжалостно.

Каждый толчок выбивал из лёгких воздух, заставляя меня вскрикивать ему в губы. А он целовал — мои губы, подбородок, скулы. Спускался ниже, к шее, и там уже не целовал, буквально жалил. Прикусывал кожу, зализывал, снова кусал, оставляя влажные, пылающие следы. Я чувствовала, как его губы вибрируют от рычания, как зубы царапают вену, бьющуюся в бешеном ритме.

— Моя, — выдохнул он мне в ямку между ключицами. — Василина...

Узкие бёдра работали как поршни, вбиваясь в меня снова и снова. Мои ногти впивались в его плечи, оставляя алые полумесяцы. Я уже не контролировала звуки, которые срывались с моих губ, — стоны, всхлипы, его имя, повторяемое как молитва.

Он маниакально ловил мой рот, целуя глубоко, влажно, беспорядочно, и сильные руки сжимали мои ягодицы, задавая ритм, ускоряя шлепки до безумия. Я чувствовала, как напрягается каждая мышца его тела, как дрожь пробегает по крепкому прессу, как его сердце отбивало мою грудь.

— Я хочу, чтобы ты кончила на мне, — прорычал он, отрываясь от моих губ и глядя мне прямо в глаза. В зрачках я находила себя, плескающуюся в концентрированном голоде. — Сейчас. Со мной. Я хочу чувствовать каждую каплю. Хочу запомнить.

Его большой палец скользнул между нашими телами и нашёл мой воспалённый клитор — надавил, закружил, точно зная, как именно мне нужно. И от этого двойного вторжения — изнутри и снаружи — мир взорвался.

Я рухнула в оргазм с криком, похожим на рыдание. Меня выгнуло дугой, мышцы сжались вокруг него в неистовой пульсации, и я услышала его стон — низкий, гортанный, полный муки и освобождения. Он излился в меня, продолжая двигаться, продлевая наше общее наслаждение, выпивая каждый мой всхлип своими губами.

Время остановилось.

Мы замерли, всё ещё соединённые, тяжело дыша. Его лоб прижимался к моему, пот смешивался с потом, дыхание — с дыханием. Его руки гладили мою спину, плечи, волосы — нежно, почти благоговейно, так контрастно с той животной страстью, что бушевала минуту назад.

Он не выходил из меня. Так и остался — тёплый, живой, родной. Его губы коснулись моего виска, потом закрытых век, потом уголка рта — легко, как пёрышко.

— Ты моя, — повторил он шёпотом, и в голосе больше не было рыка — только трепет и нежность. — Даже если ты возненавидишь меня завтра.

Я не ответила. Просто положила голову ему на плечо и слушала, как в унисон бьются наши сердца.

И пришла мысль — острая, такая ясная, — что я снова люблю его. Люблю так, что больно дышать. Люблю, несмотря ни на что.

***"

Самолёт — частный, и уже знакомый. Кожаные кресла пахли дорогим коньяком и деньгами. Запах, который я возненавидела за последний год.

Стюардесса улыбалась слишком профессионально, от этой приторности хотелось увести взгляд.

Мы сидели рядом. Он — у окна. Я — в проходе. Расстояние в полметра, которое казалось пропастью после тех ночей, что провели вместе.

Впрочем, на острове мы больше не расставались. Аким не отходил ни на шаг, игнорировал письма, приходящие на почту, не отвечал на звонки международного характера.

Прогулки по пляжу, на яхте, совместная готовка завтрака и обедов — и всегда вместе. До ужинов дело не доходило — Аким словно спустил тормоза, он срывался, и мы страстно занимались сексом. Везде, долго, и до бесконечных оргазмов.

Сегодня мы возвращаемся в Россию. И добро пожаловать в реальность.

Начался взлёт, и от перегрузки давления меня вжало в кресло, и я прикрыла глаза. Когда открыла — самолёт уже набрал высоту. За иллюминатором скользили простыни облаков, и солнце — яркое, что резало глаза до слёз.

Аким достал белый плотный конверт. Без марки, без надписи, и положил его на стеклянный стол между нами.

— Это подарок, — сказал ровно. Без интонации. Без эмоций, — о котором говорил в начале медового месяца.

Я посмотрела на конверт, перевела взгляд на мужчину.

— Точно. Долго ты тянул с вручением, — сказать по правде, я тоже о нём забыла.

— Искал подходящий момент.

Пальцы не слушались. Я открыла конверт, надрывая край, и, изъяв содержимое, обнаружила несколько листов, скреплённых скрепкой.

Документы о разводе.

Я отчётливо ощутила, как в тело вонзились мелкие иголки — буквально в каждую клеточку.

Я прочитала первую строчку — наши фамилии, дата регистрации брака и грёбаная круглая печать.

А внизу — подпись Акима.

Я подняла глаза, уставившись в синие, — меня встретила пустота. В голове, в ушах начался белый шум, как в телевизоре без сигнала.

— Ты... — Голос сел, превратился в хрип. Я буквально опешила, бумаги задрожали в руках. — Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Дата открытая, и свою подпись ты можешь поставить когда пожелаешь. Вне зависимости от обстоятельств.

Я смотрела на его подпись — размашистую, с резким росчерком, похожим на след хлыста. Та самая подпись, что стояла на документах, на счетах, контрактах, сделках. И теперь — под словами «брак расторгнут».

Бумага пахла типографской краской и его одеколоном, потому что конверт лежал в кармане пиджака. Я вдохнула эту смесь запаха и почувствовала, как к горлу подступала тошнота — сладковатая, смешанная с горечью и чем-то похожим на предательство.

— Когда их подготовили? — Мой голос звучал неузнаваемо.

— До медового месяца.

— То есть... всё это время... — Я запнулась, потому что слова застревали в гортани, ком из осколков вновь образовался на слизистой.

— Василина, я хочу до конца быть предельно честным сейчас и невероятно сожалею, что раньше этого не сделал, хотя должен был, — протянул, стискивал пальцами переносицу. Прошли, наверное, минуты две или три, прежде чем Аким шумно выдохнул и продолжил: — Ты, наверное, не раз задумывалась, почему твой отец так настаивал на нашем браке. Почему это являлось не просто «выгодное замужество», а... условие. Ультиматум.

— Чтобы обучить науке бизнеса, — прошептала я, цепляясь за эту версию, как за соломинку.

— Отчасти. Но основная причина заключалась в другом.

— В чём? — Мои лёгкие едва не лопнули от напряжения, от невыносимого ожидания приговора. Сердце колотилось в горле, мешая дышать и думать.