ГЛАВА 31

Моя жизнь возвращалась в степенное русло.

Она не ворвалась фанфарами, не грянула победным маршем. Лишь просачивалась сквозь повседневность пряного аромата свежесваренного кофе, что расползался ранними утрами, из смеха Демида — звонкого, с захлёбывающимся присвистом, — доносившегося из гостиной, из тихого маминого «доброе утро, девочка моя», от которого каждый раз в горле вставал горячий ком, и мне приходилось на несколько секунд зажмуриваться, прогоняя предательскую влагу с глаз.

По вечерам я начала рисовать. Сначала робко, неуверенными штрихами — пальцы будто разучились держать карандаш. Бумага жадно впитывала угольные линии, и из первозданного хаоса рождались образы.

Я рисовала маму и Люсю на кухне — две женские фигуры в ореоле пара и солнца. Рисовала Демида, задремавшего над книгой, с трогательно приоткрытым ртом и упавшей на лоб прядью.

Одним из подобных вечеров, сама того не заметив, набросала мужской профиль. Тяжёлая челюсть, вызывающий подбородок, линия скулы. Я спохватилась, когда карандаш уже вывел последний штрих. Отложила лист в сторону, но рвать не стала — просто не смогла. Этот профиль принадлежал человеку, который построил «Сатаров Консолидейт».

Аким. Его имя пульсировало где-то на задворках сознания, как незаживающая, саднящая рана.

В четверг пришло время расставить последние точки в этой главе — сухо, по-деловому, без лишних реверансов.

Здание «Сатаров Консолидейт» встретило меня запахом полированного камня, дорогого кофе и нотой озона. Стеклянные двери разъехались бесшумно, пропуская в вестибюль. Я прошла мимо охраны, не останавливаясь, ловя боковым зрением осязаемые взгляды.

В конференц-зале, примыкавшем к кабинету председателя, меня ждал нотариус. Грузный, пожилой мужчина в тёмно-сером костюме, который сидел на нём идеально, словно был сшит на заказ.

Очки с толстыми линзами увеличивали его глаза, делая их похожими на глаза старой мудрой рыбы — выцветшие, но цепкие, умеющие смотреть в самую душу. При моём появлении он поднялся, одёрнул борта пиджака и поприветствовал меня бесстрастным кивком.

— Василина Багировна, — произнёс он низким, обволакивающим обертоном, — прежде чем вы поставите подпись, я обязан, следуя букве закона, ознакомить вас с полным объёмом последствий. Закон вменяет мне в обязанность удостовериться, что вы осознаёте, от чего отказываетесь, — я опустилась в кресло, внимательно слушая оппонента. — Отказ от полномочий председателя совета директоров и передача контрольного пакета акций в пользу господина Сатарова Акима Артуровича, — начал он, — означает следующее. Вы утрачиваете право голоса в стратегических вопросах. Теряете доступ к управлению активами. Лишаетесь дивидендов и всех сопутствующих привилегий. Это решение необратимо. Закон не предусматривает механизма отмены, за исключением доказанного в суде факта давления или признания подписанта недееспособным. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло недоумение. Старый законник, повидавший сотни сделок и алчных наследников, не мог взять в толк, зачем молодая наследница империи добровольно, без единой попытки выторговать отступные, отдаёт бразды правления. — Вы осознаёте, — продолжил он, понижая голос, — что с момента подписания этих бумаг корпорация «КапиталФьюч» и прочие концерны перестают быть вашими в юридическом смысле? Что ни вы, ни ваши дети, ни ваши потенциальные наследники не смогут претендовать на долю, которую вы сегодня уступаете господину Сатарову?

— Осознаю.

— И вы понимаете, что отказ от наследства — это отказ не только от активов, но и от имени? От репутационного наследия, которое ваш отец выстраивал десятилетиями? Финансовый мир сочтёт этот шаг экстраординарным.

— Я всё осознаю, — повторила я. — Мой отец выстроил империю с отточенными механизмами, и она должна перейти в руки того, кто способен управлять ею без оглядки на теневые схемы. Аким Сатаров — лучшая кандидатура. Вы знаете это не хуже меня. — Я позволила себе лёгкую улыбку. — «Сатаров Консолидейт» не просто конкурент — это единственный холдинг в стране, который удержал рынок, пока все остальные топили друг друга. Выбор очевиден.

Нотариус помолчал, покрутил в пальцах перьевую ручку, потом кивнул в согласии.

— Мой долг исполнен. Ставьте подпись здесь, здесь и здесь.

Я вывела подпись на первом листе. На втором и третьем. С каждой страницей ощущая, как с плеч спадает свинцовая тяжесть.

— Готово.

Нотариус собрал документы, дунул на чернила — символичный жест, от которого повеяло девятнадцатым веком, — и убрал папку в портфель.

— Официально. Компания переходит под единоличное управление господина Сатарова. Поздравляю с завершением процесса. Или выражаю соболезнования — как вам будет угодно.

— Мне угодно считать это освобождением.

Я вышла из здания через центральный вход. Стеклянные двери разъехались в последний раз, и улица встретила колючим ветром в купе с запахом надвигающегося дождя — сырой, зябкой прохладой. Сентябрьское небо набрякло свинцом, и, поправив воротник пальто, я решила пройтись пешком.

Я брела вдоль мокрых фасадов, разглядывая трещины в асфальте, и старалась ни о чём не думать. Получалось плохо.

И не успела пройти пяти минут.

— Василина!

Окрик прозвучал резко, хлёстко — словно бичом по оголённым нервам. Я замерла на полушаге, неохотно оборачиваясь, уже зная, кого увижу.

От серебристого седана ко мне шла Адель. Высокая, как всегда безупречная в облегающем платье цвета запёкшейся крови. Туфли на шпильках вонзались в мокрый асфальт с грацией разъярённой пантеры. Длинные волосы, всегда уложенные волосок к волоску, теперь растрепались под порывами ветра. Но главное — синие глаза горели лихорадочным блеском, в котором мешалось всё: ярость, боль, унижение и что-то тёмное, рвущееся наружу.

— Адель, — произнесла я ровно. — Здравствуй.

— Здравствуй. Судя по твоей реакции, я явно последняя, кого ты ожидала увидеть.

— Что-то случилось?

— Уделишь пять минут?!

— Дождь идёт, может, в кофейню зайдём? — Она остановилась в метре от меня. Её духи — пряные, с густой мускусной нотой — буквально ударили в ноздри. Я не отшатнулась, но пальцы сами собой сжались в карманах пальто.

— Нет, не стоит. Я пришла поздравить с отказом от наследства, а заодно поблагодарить.

— Если честно, я не понимаю, куда ты клонишь.

— Так безрассудно раздавать империю направо и налево, когда её кто-то строил десятилетиями, думаешь, это благородно? Знаешь, как это выглядит со стороны? Как дешёвый перформанс. Как будто тебе настолько плевать на всё, что можешь позволить себе швыряться миллиардами, словно горстью монет.

— Если у тебя есть что сказать — говори прямо. Я не намерена выслушивать пассивную агрессию.

— Прямо? — Её глаза сузились. — Хорошо. Прямо — так прямо. Ты хоть понимаешь, что ты с ним сделала?

— С кем — с ним?

— С Акимом, Василина. — Она выплюнула его имя с той особенной интонацией, в которой владение смешивается с бессилием. — Не притворяйся, что не знаешь, о ком речь. Ты появилась в его жизни — и всё, что было создано между нами, пошло прахом. Мой брак. Мой дом. Моё будущее. Ты даже не заметила, как это случилось, верно? Ты прошла по нам, как ураган, даже не обернувшись.

— Давай сразу договоримся о терминах, Адель, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри действительно разворачивался ураган. — Ты говоришь о разрушении. Но разрушение предполагает наличие целостности. Чего из сказанного тобой этого не прослеживается.

Она побледнела, но не отступила.

— Не тебе мне об этом говорить, твой брак и месяца не продержался, — туше, Адель. Вот и обменялись любезностями.

— Ты всё сказала? — Для меня оставалось загадкой, почему я стояла и слушала претензии бывшей жены Сатарова, — возможно, меня держала на месте сочащаяся боль в её красивых глазах. В конце концов, эта женщина знала его с той стороны, с которой я — никогда.

— Конечно нет. Поздравить тебя — святое дело, Василина, и я поздравляю тебя, — сказала Адель бесцветным голосом, делая ещё один шаг вперёд.

— Чему ты радуешься?

— Сложившимся обстоятельствам, — она скривила губы. — Тебе ведь неведомо, каково это — просыпаться по ночам и понимать, что твой муж думает о другой. Каково это — видеть его взгляд, направленный на тебя, но сфокусированный на другой женщине.

— Допустим, — я кивнула. — Я понимаю, как тебе больно. Я не оспариваю твоих чувств и не обесцениваю, заметь. Но давай разберём логическую цепочку. Ты утверждаешь, что я разрушила твой брак. Но не думала ли ты, что проблема возникла задолго до моего появления. Из чего следует: я не причина. Я — в лучшем случае катализатор. Триггер, обнаживший то, что уже существовало. Верно?

— Софистика, — отрезала она, но я видела: удар достиг цели.

— Нет, Адель. Это логика. Причина — это то, без чего следствие не наступает. Если бы твой брак был крепок и здоров, никому не под силу его разрушить.

— Мне известны значения терминов, — вернула мне ответ. — Ты манипулируешь. Красиво, складно, но манипулируешь. А знаешь, в чём разница между нами? Я хотя бы честна в своей злобе и говорю тебе открыто в лицо: да, я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что всё легко и просто. За то, что ты можешь отказаться от империи и от этого выглядеть не побеждённой, а благородной. А ты? Ты даже себе не признаёшься, что чувствуешь к нему.

— Мои чувства — не предмет этого разговора, — ответила я холодно.

— О нет, — она улыбнулась, и улыбка эта была страшнее её гнева. — Именно предмет. Ты отдала ему компанию. Красивый жест — определённо. Но эгоцентричный, как ни крути. Зачем ты это сделала? Ответь. Только мы обе знаем, потому что любишь его. Любишь, но боишься произнести это вслух. И ты откупаешься от него империей, потому что знаешь — это его суть. Это единственное, что имеет для него ценность. Власть — вот его настоящая любовь.

— Я передала ему компанию, — произнесла я, чеканя каждое слово, — потому что это правильное деловое решение. Потому что он единственный, кто способен управлять ею. Потому что Аким доказал: он в этом лучший. Лучше меня, лучше всех, кого я знаю. Это не жест. Это признание факта. Ничего личного.

— Ничего личного, — повторила она с горькой усмешкой. — Знаешь, что Аким сказал мне, когда я приехала к нему в больницу, когда больше всего нуждался в помощи, но он отказался. Переломанный. Едва живой. Однако запретил к нему прикасаться. Запретил навещать. Потому что думал о тебе, потому что ждал именно тебя. За это я ненавижу тебя. — Она замолчала. Дождь барабанил по асфальту, стекал по её лицу, смешиваясь с чем-то, что я не сразу распознала — кажется, слезами. Но когда она заговорила снова, голос её был ровен.

— Ты закончила? — спросила я тихо.

— И последнее, — она склонила голову, и её глаза по-прежнему блестели. — Я хочу поблагодарить тебя, Василина. За то, что ты сделала. За то, что разбила ему сердце.

Я вздрогнула. Такого поворота не ожидала даже я, привыкшая за последние месяцы к любым сюрпризам.

— Благодарить? — переспросила я.

— Да, — она вскинула подбородок, и на губах заиграла бледная, вымученная улыбка. — Потому что теперь он знает цену предательству. Теперь он понимает, что такое — быть преданным. Ты преподала ему урок, который я не смогла бы преподать, даже если бы захотела. Так что спасибо тебе за эту науку, дорогая моя. — Последние слова она произнесла с чистым ехидством, что у меня заломило в висках. — Поистине шах и мат.

— Ты ошибаешься, — сказала я, сдерживая дрожь в голосе. — Я ничего ему не делала. Ни намеренно. Ни случайно. Он сам принял решение о разводе.

— О да, конечно. Он всегда всё решает сам, не так ли? Но только уже не важно. Ты ему сделала больно, а это самое главное, и становится намного легче. — Адель расхохоталась, и смех этот был страшнее её крика.

И в ту же секунду меня прошило насквозь током. Брошенные слова и их смысл ударной волной снесло.

Кровь отхлынула от лица, и меня замутило.

— Что ты имела в виду, говоря о больнице и переломах?

Адель посмотрела на меня изучающим взглядом, который после изменился — она поняла, мне ничего неизвестно. И от этого её ярость будто схлынула, оставив только безмерную усталость.

— Он не сказал тебе, — прошептала она. — Боже, он не сказал тебе.

— Говори. — Я шагнула к ней. — Что я должна знать.

— В день похорон Багира его подрезал грузовик. Лобовое столкновение. Сотрясение третьей степени. Компрессионный перелом позвонков. Внутреннее кровотечение. — Она выдержала паузу. — Он едва не погиб, Василина. Кстати, он ехал на похороны твоего отца, и теперь, когда ты от него отказалась, я хочу, чтобы ты жила с этим.

Я стояла и не могла сделать вдох. Её признание обрушилось на меня бетонной плитой.

Я ждала его. Я была уверена, что он бросил на растерзание нашу семью и меня в том числе. А Аким в это время лежал на больничной койке, балансируя между жизнью и смертью.

Девушка уже села в седан, и, взвизгнув шинами, машина рванула мгновенно.

Я осталась стоять, переваривая услышанное.

Внутри разверзлась пустота — та самая, которую я старалась заполнить.

Он не бросил. Не предал.

Стеклянные двери вновь разъехались передо мной за этот бесконечный день. Я прошла через вестибюль — стремительно, не глядя по сторонам.

Я толкнула дверь кабинета Акима, замерев на пороге.

Здесь всё дышало им. Хвоя, табак, его тепло, которое пропитало воздух, впиталось в шторы. Я нарушала границы, только остановиться уже не могла.

Мне необходимо знать всю правду.

На столе идеальный порядок, и я принялась выдвигать ящики один за другим — ручки, бланки, визитницы. Ничего особенного.

Пока не добралась до последнего — нижнего, с правой стороны, который оказался заперт.

Сердце лихорадочно зашлось, возможно, запертый ящик — именно то, что я искала.

Я схватила со стола нож для бумаг — массивный, металлический, с широким лезвием. Опустилась на колени. Вогнала острие в щель, надавила, отчего дерево затрещало. Ещё усилие — и язычок замка с глухим, окончательным щелчком вылетел из паза.

Выдвинув ящик, первое, что обнаружила, — свой рисунок. Мой рисунок. Тот самый, с его профилем и моим собственным. Написанный для него с умыслом.

Я взяла его — осторожно, как прикасаются к святыням.

Напротив моей надписи «Аким Артурович — вы и есть тайна» следовало всего несколько слов, которые он вывел когда-то, видимо, не рассчитывая, что я когда-нибудь их прочту.

«Но, может быть, разгадка не во мне. Может быть, разгадка — в том, что я обрёл мир в разгар нашей войны».

Он сохранил и хранил рисунок все эти годы, как самую большую драгоценность.

Мне пришлось отложить бумагу в сторону, так как внутри ещё находилась папка с металлическим зажимом. Раскрывая её, грудь мгновенно сплющила фантомная боль, так как каждое слово Адель подтверждалось.

Дата: день похорон отца.

Диагноз: закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение третьей степени, компрессионный перелом C4 и C5 позвонков, перелом ключицы, ушиб внутренних органов, внутреннее кровотечение.

Состояние: крайне тяжёлое.

Реанимационная карта. Столбцы цифр. Пульс, давление, сатурация. Показатели падали — и замирали у критических отметок. Резолюция: «Кома, семь суток. Прогноз неблагоприятный».

Выписка. Через три месяца. Рекомендации: полный покой, корсет, наблюдение невролога.

Три месяца...

Я смотрела на бумаги, но строки расплывались. Из горла вырвался сдавленный звук — полувсхлип-полустон, перед глазами отчётливо всплывали фрагменты с кладбища — мои яростные обвинения, слепая ненависть и гнев.

Почему? Почему он не сказал? Почему позволил мне верить в худшее?

Захлопнув папку, поднялась с колен.

В голове билась одна мысль: я доберусь до сути. До самой последней. Аким Сатаров скрыл слишком многое, и мне порядком это надоело.