ГЛАВА 32

Остаток дня рассыпался на фрагменты — такси, адрес, брошенный водителю сорванным голосом, мелькавшие мокрые улицы за окном, расплывающиеся в сплошную серую ленту.

Я ворвалась в офисный центр «Кронос», стремительно миновав турникеты.

Лифт взмыл на двадцать четвёртый этаж, отсчитывая этажи мерными вспышками электронного табло, а в груди клокотал вулкан.

Секретарша Дария — фарфоровая блондинка в жемчужном колье — вскинулась было при моём появлении, приоткрыла рот для стандартного «вас ожидают?», но я и бровью не повела.

— Не утруждайтесь, — отчеканила я, распахивая дверь из матового стекла.

Дарий сидел за монументальным столом из чёрного дерева. Вылитый брат — та же тяжёлая челюсть, тот же разворот плеч, та же аура опасности, но в глазах, в отличие от непроглядной глубины Акима, плескалось больше цинизма. И сейчас — острое раздражение от вторжения.

— Надо же, какие люди. — Он не поднялся, лишь откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок.

— Дарий, — я проигнорировала издевательский тон, — мне нужно знать, где Аким.

Его бровь изогнулась.

— Всегда поражался твоей прямоте. Без прелюдий и реверансов. Врываешься, требуешь, ставишь ультиматумы. Ценю последовательность. Но, увы, ничем не могу помочь.

— Ты знаешь, где он. Ты его брат.

— Именно поэтому и не скажу. — Мужчина неторопливо поднялся, с ленивой грацией большого хищника, уверенного в своей территории. Обогнул стол и присел на его край, оказываясь со мной практически на одном уровне. Теперь между нами было не больше двух метров вылизанного до блеска паркета. — Зачем тебе это, Василина? Ты уже сделала достаточно. Отказалась от всего, что могло вас связывать. Поставила жирную точку. Что тебе ещё нужно?

— Мне нужно увидеть его.

— Зачем? — повторил он с нажимом, и в его голосе зазвенел металл. — Чтобы нанести завершающий удар? У тебя талант делать больно, должен признать. Филигранный. Но, может, хватит? Может, остановишься?

— Ты говоришь о том, чего не понимаешь.

— Мне достаточно того, что я вижу. — Дарий скрестил руки на груди. Рубашка натянулась на плечах, обрисовывая рельеф мышц. Он был шире в кости, чем Аким, массивнее, но в движениях сквозила та же фамильная уверенность, граничащая с высокомерием. — Поэтому оставь его в покое. Вычеркни и забудь. Ты умеешь — ты уже доказала это сегодня, когда подписала отказ, не сказав ему ни слова. Браво, кстати, красивый жест. Эффектный.

— Если это спасибо, то пожалуйста. Но теперь скажи, где Аким сейчас.

— Нет.

— Мне нужно с ним объясниться.

— Объяснения — это последнее, в чём сейчас нуждается мой брат, — отчеканил он, и его глаза сузились в две чёрные щёлки. — Ты понятия не имеешь, через что он прошёл, Василина. И я не позволю тебе добить его своими великодушными откровениями.

Каждое слово било наотмашь. Я чувствовала, как внутри закипает гнев — тот самый, что всегда спасал меня в моменты, когда правда оказывалась слишком болезненной.

— Он скрыл от меня правду! — мой голос сорвался на полтона выше, чем мне хотелось бы. — Ты понимаешь? Он позволил мне верить в самое отвратительное.

— Нет, это ты позволила себе поверить, — парировал Дарий, и его губы изогнулись в горькой усмешке. — В правду, которую ты даже не удосужилась проверить, предпочтя самую худшую версию событий. Ту, что подтвердила бы его невиновность, если бы ты не была так занята своей праведной ненавистью. О, прости, но здесь ты сама вырыла себе яму. И прыгнула в неё с разбегу.

Мне нечего было возразить. Потому что в его словах существовала доля истины.

— Дарий. — Я заставила себя говорить ровно и сохранять спокойствие. — Я прошу тебя. Просто скажи, где он.

— Нет.

— Ты не можешь решать за него и лишать меня возможности поговорить с Акимом.

— И всё же это моё решение — я не дам тебе причинить ему ещё больше боли.

— Почему ты так уверен, что он не захочет меня видеть?

— Потому что он уехал зализывать раны! — Дарий почти выкрикнул это, и его лицо на мгновение утратило маску холодной невозмутимости. — Будь добра, уважь хотя бы его право на восстановление, если уж на всё остальное тебе плевать.

Чёрт. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не наговорить лишнего парню моей старшей сестры. В висках заломило от напряжения. Взгляд заметался по кабинету, словно искал выход из ловушки, которую так виртуозно выстроил Дарий. Он был хорош — не отнять.

Но я тоже не промах.

Мой взгляд зацепился за стол. Телефон хозяина кабинета лежал рядом с планшетом — новый, последней модели, экраном вверх.

Я сделала глубокий вдох и медленно выпустила струю воздуха.

— Хорошо, — произнесла я с ледяным спокойствием. — Я справлюсь самостоятельно. Только имей в виду — тебе ведь когда-нибудь понадобится моя помощь, и тогда... — Да, в ход пошёл бред, чтобы как можно ближе оказаться к девайсу.

Я сделала шаг к столу. Не быстрый — плавный, текучий, словно случайный. Дарий проследил за моим взглядом, и его лицо изменилось в долю секунды. Он дёрнулся.

— Ты что себе позволяешь?!

Но я оказалась быстрее. Мои пальцы сомкнулись на холодном корпусе телефона, и я отступила к двери, уже сжимая добычу.

— Одалживаю во временное пользование.

Дарий в два шага пересёк разделявшее нас расстояние, но я уже взялась за ручку двери.

— Верни телефон! Сейчас же!

— Прости, Дарий. Это важнее твоих запретов.

— Ты спятила. — Его голос сорвался в рык.

— Ты вынудил. — Я распахнула дверь и обернулась на пороге, встречая его взбешённый взгляд.

— Это уже бессмысленно. Твой поезд уехал.

— Скажи своей охране, чтобы пропустила меня на выходе, — адреналин щекотал нервы похлеще гоночной трассы.

— И не подумаю.

— Иначе я расскажу Марианне, как ты обращался с её любимой сестрёнкой. — Я развернула к нему его же мобильный, где на главном экране стояла фотография сестры.

— Василина, чёрт тебя возьми.

Позади грохнула дверь кабинета, и эхо от удара прокатилось по всему этажу.

Дарий делал попытки вразумить и, кажется, вызывал охрану, но всё тщетно, и двери лифта уже сомкнулись, отрезая меня от его справедливого гнева.

В зеркальной кабине, подсвеченной мягким светом, я прижалась спиной к холодной панели и только сейчас заметила, как дрожат мои пальцы. Телефон вибрировал входящими звонками — владелец телефона не собирался сдаваться.

Один гудок. Сброс. Снова звонок. Я разблокировала экран — на мою удачу пароль отсутствовал.

Переписка с Акимом открылась мгновенно. Последние сообщения трёхдневной давности — короткие и по делу. Но чуть выше — геометка. Координаты.

Вот и славно.

Телефон ожил по новой, пришлось нажать кнопку отключения, и я сунула замолчавшее устройство в карман пальто. А со своего мобильного вызвала такси.

Дорога до поместья Акима растянулась в бесконечность. Навигатор вёл водителя сквозь дождь, сквозь сумерки, переходящие в непроглядную ночь.

Я всё прокручивала в голове аргументы, диалоги, обвинения. Но они рассыпались в труху перед одним-единственным фактом: он лежал в коме, когда я хоронила отца и проклинала Акима за трусость.

Нужный дом возник лишь под утро — двухэтажный, сложенный из потемневшего от времени дерева и дикого камня. Архитектура грубая, лишённая вычурности. Огромные панорамные окна отражали только темень. Ни единого огонька внутри. Наверное, он спит ещё.

Дверь оказалась не заперта. Я вошла в прихожую, ведомая интуицией. Просторная гостиная с камином и мебелью. Минимализм, граничащий с аскетизмом. Кожаный диван, низкий стол, пепельница с горкой окурков. Воздух здесь был спёртым, пропитанным табаком и запустением. Я обошла дом, поднималась на второй этаж, заглядывала в комнаты, но везде меня встречала только гулкая пустота и холод.

Отчаяние уже начало сжимать горло ледяными пальцами, когда боковым зрением я уловила слабое свечение. Задний двор.

Я вышла через раздвижные стеклянные двери на просторную террасу из лиственницы и сразу увидела его.

Аким рубил дрова. Сердце сальтировало от рёбер к горлу.

На заднем дворе, под резким светом галогенного фонаря, он стоял ко мне вполоборота. Обнажённый по пояс, несмотря на промозглую предрассветную сырость. Его торс, когда-то безупречный и надменный в своей атлетической красоте, теперь представлял собой карту перенесённых страданий. Вдоль позвоночника, от шеи до лопаток, тянулся бугрящийся шрам — белёсый, неровный, который прежде я не видела или от меня его старательно прятали.

Я ступила на мокрую траву. Каблуки утонули в почве, и звук этот — влажный, чавкающий — оглушительно разнёсся в предрассветной тишине.

Аким замер.

Его спина напряглась, бугры мышц проступили резче, и я увидела, как лопатки свело судорогой — уверена, он почувствовал меня.

— Стой, где стоишь. Ни шагу больше.

Он медленно опустил колун, воткнув его в массивную чурку, и обернулся.

Боже. Его лицо. Такой красивый и угрожающий...

Но страшнее всего изменился взгляд. Из его глаз ушла искра азартного хищника, уступив место застывшему вакууму.

— Как ты меня нашла?

— Дарий опрометчиво оставил телефон на столе. Пришлось одолжить.

— Ловко. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и колючей. — Зачем приехала?

— Хотела сказать...

— Стоп. Меня это больше не волнует. — Оборвал грубо. — Ты получила всё, что хотела. Поэтому вали отсюда, Василина. Сейчас же. Мы всё сказали друг другу.

Он отвернулся, снова взялся за колун, всем видом показывая, что разговор окончен, но я сделала шаг вперёд.

— Я хотела признать, что была не права и несправедлива. Я совершила ошибку, обвинив тебя во всех грехах.

Его рука, сжимавшая топорище, побелела от напряжения.

— Это ничего не меняет.

— Хотя бы отчасти, но меняет, — мой голос сорвался на крик, эхом прокатившись над озером. — По крайней мере, я вижу картину под другой призмой.

— Если на этом всё, то теперь вали.

— Ты мог позвонить, как только пришёл в себя! Я... мы имели право знать!

— ПРАВО?! — Он швырнул колун в сторону. Тот с глухим стуком врезался в поленницу и отскочил, а Аким рванулся ко мне, стремительный, как бросок кобры, и в одно мгновение оказался вплотную — грудь тяжело вздымалась, и пар от его дыхания смешивался с моим в холодном воздухе. Я ощутила жар его тела, исходящий от разгорячённой работой кожи. — Никаких прав у тебя не было. Как и у меня втягивать тебя в игры. Я виноват! Задолжал тебе всё до последней капли. И я заплатил. Сполна. Так какого хрена ты припёрлась сюда, размахивая правдой, как флагом?!

— Ты изначально ввёл меня в заблуждение, дал поверить, что я для тебя пустое место! Надел на себя ярлыки предателя и труса, что недопустимо. Это минимум неправильно.

— Потому что так проще! — выкрикнул он, и в этом крике, диком и хриплом, я услышала надрыв, от которого задрожали губы. — Проще отпустить, когда есть ненависть. А теперь — убирайся! Оставь меня в покое! Всё кончено. Не смей стоять и смотреть с жалостью.

— И не было в мыслях. — Я шагнула вперёд, нарушив дистанцию, перейдя границу, и упёрлась ладонями в его раскалённую, мокрую грудь. Толкнула. Он даже не покачнулся. — Я не жалеть пришла. Скажи мне, что я могу сделать?!

— Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ СВАЛИЛА! — Он перехватил мои запястья. Резко, грубо. Его пальцы сомкнулись железными браслетами. Я ощутила, с какой нечеловеческой силой он сдерживает себя, как дрожат его мышцы, как бешено колотится пульс под моей ладонью. — Сейчас! Немедленно!

— Нет.

Воздух между нами сгустился до состояния расплавленного стекла. Я видела, как в его зрачках, расширенных до предела, плещется тонна невысказанных слов.

— Да похуй. До тебя мне нет больше дела.

— Продолжишь самобичевание? Удачи. Но я тебе не верю. Не верю, что тебе плевать.

— В общем... ты права, мне не плевать, мне глубоко поебать.

Он развернулся ко мне спиной и шагнул в дом. Дверь закрылась с глухим стуком, и этот звук, казалось, разорвал внутри меня что-то окончательно, бесповоротно. Меня будто захлопнули в склепе собственных ошибок.

Я осталась стоять на заднем дворе, где земля уходила из-под ног — в прямом смысле: каблуки всё глубже тонули в раскисшей глине, и мне чудилось, что сам мир засасывает меня в свою чёрную утробу. В горле стоял ком, как осколок стекла, который я не могла ни проглотить, ни выплюнуть.

— Прости меня… — прошептала про себя.

Холодные струи впивались в плечи, стекали за воротник.

Тело онемело. Я чувствовала, как холод поднимается от ступней, по щиколоткам, вытесняя остатки тепла — как будто сама жизнь по капле покидала моё тело.

Я пошла прочь.

Каждый шаг давался с трудом. Каблуки вязли в раскисшей глине, оставляя неровную цепочку следов.

Ткань пальто набухла, неприятно давя на плечи.

Я брела сквозь серую пелену, вдоль обочины, где размытая линия горизонта сливалась с мокрым асфальтом. Центральная дорога превратилась в чёрную ленту, исполосованную косыми росчерками дождя.

Неожиданно родился рёв. Я замерла, прислушиваясь. Он нарастал постепенно, сначала далёким гулом на грани слышимости, затем раскатистым басовым крещендо, заполнившим собой всё пространство.

Четыре мотоцикла вынырнули из пелены дождя. Я разглядела их, когда они приблизились — старые, видавшие виды «Харлеи», чёрные, залатанные, с облупившейся краской на баках и хромированными выхлопными трубами, извергающими клубы сизого, едкого дыма. Каждый нёс на себе отпечаток личности хозяина: у одного — наклейки с черепами на бензобаке, у другого — обмотанная синей изолентой рукоять руля, у третьего — волчья шкура вместо сиденья.

Они пронеслись мимо — ревущие, припавшие к земле. Мне в лицо ударил фонтан ледяной, смешанной с бензиновой гарью воды из-под широких задних колёс. Я пошатнулась, вскинула руки к лицу, пытаясь проморгаться, смаргивая грязные капли с ресниц. Пальто моментально покрылось разводами. Гул моторов удалялся, растворяясь в шуме дождя, и я выдохнула — кажется, впервые за минуту. Пронесло. Господи, пронесло.

Но нет.

Рёв, достигнув нижней точки, вдруг взмыл вновь — агрессивно, со злым металлическим лязгом расшатанных цепей. Свет фар, развернувшись широкой дугой, полоснул по мокрой дороге.

Мотоциклы возвращались. В группе людей читалась угроза — подогретая алкоголем и ночной вседозволенностью.

Они окружили меня полукольцом, перекрывая путь вперёд и назад. Фары они не выключили, ослепляя резким светом.

Один за другим двигатели смолкли, и тишина, наступившая после их грохота, показалась звенящей. Я слышала только стук собственного сердца — гулкий, панический, отдающийся в висках набатом.

Мужчины спешивались неторопливо, с особой ленивой грацией, что свойственна хищникам, уверенным в своём численном превосходстве.

Я разглядывала их, пока они приближались, и каждый мой нерв вибрировал от страха. Каждый из них был будто вылеплен из одного и того же грубого, обветренного материала: тяжёлые челюсти, глубокие тени под глазами, сальные волосы, собранные в неопрятные хвосты или размётанные по плечам мокрыми прядями. Кожаные жилеты поверх толстовок, надетые на голое тело, открывали взгляду руки, густо покрытые выцветшими, расплывшимися от времени татуировками. У одного на предплечье синел оскаленный волк с подтёками, у другого — якорь и русалка, у третьего — купола и кресты, выцветшие до бледно-зелёного.

От них несло перегаром, дешёвым табаком и чем-то кислым.

Этот запах забивался в ноздри, вызывая тошноту, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: я запомню этот запах на всю жизнь. Если выживу.

Первый — самый здоровый, с бычьей шеей и нашивкой в виде волчьего оскала на рукаве, — сделал шаг вперёд. Его силуэт заслонил свет фар, и я оказалась в его тени, отчего у меня перехватило дыхание. Он возвышался надо мной, как скала, как оживший кошмар.

С его подбородка стекали капли, вызывая мерзость во всём теле.

— Заблудилась, кукла? — сиплый голос сочился издевательской лаской. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его маленьких, заплывших глазах плескалась похоть. — Промокла вся… Замёрзла, поди. — Он протянул руку — толстые, грязные пальцы с обломанными, чёрными ногтями. Медленно коснулся мокрой пряди моих волос, накрутил на указательный палец, поднёс к лицу и шумно, с присвистом втянул воздух. — Сладкая, — выдохнул он, обнажая в ухмылке щербатые, жёлтые зубы. — Люблю таких. Чистеньких. Городских.

Я отшатнулась, как от удара током. Внутри меня, вытесняя оцепенение, бешено запульсировал страх — липкий, затапливающий лёгкие. Я не могла дышать. Воздух застревал в горле, превратившись в вязкий ком, а сердце рухнуло куда-то в пятки и билось там, внизу, бешеными, беспорядочными толчками. Я выставила перед собой дрожащие руки в инстинктивном защитном жесте — таком жалком, таком бесполезном, что мне самой стало тошно.

— Не трогайте меня! — мой голос сорвался в крик, но прозвучал жалобно и тонко, поглощённый шумом стихии. Я сама его почти не услышала.

— О-о-о, заговорила, — хохотнул второй, обходя меня со спины. Я почувствовала его тень, упавшую на мокрый асфальт и слившуюся с моей тенью в одну уродливую кляксу. Его дыхание раздалось за моей спиной — гнилостное, прерывистое, с присвистом. Я ощутила, как его пальцы коснулись моего плеча, скользнули по мокрой ткани пальто вниз, к локтю, оставляя за собой дорожку мурашек отвращения. Моя кожа покрылась гусиной кожей, и это было почти больно — так сильно я напряглась. — Нервная. Это мы любим. Не люблю, когда тёлки сразу согласные. Скучно. А ты побрыкайся. Повесели дядю.

— Симпатичная сучка, — подал голос третий, присаживаясь на корточки у своего мотоцикла и закуривая. Вспышка зажигалки на мгновение выхватила из темноты его рябое, изъеденное оспинами лицо с тонкими, злыми губами. Дым сигареты смешался с дождём, и в воздухе поплыл едкий, удушливый шлейф. — Слышь, может, просто сумку заберём и поедем? Не нарывайся. У меня плохое предчувствие.

— Заткнись, — отрезал Волк, не оборачиваясь. — Я давно такую не пробовал. Без баб в этом захолустье совсем скис. А эта — смотри, какая фигурка. Даже дождь её не портит. Даже хороша становится, мокрая-то — так и хочется с головы до ног облизать.

Он снова шагнул ко мне. На этот раз вплотную, и массивная туша заслонила весь мой мир. Протянув руку, сжал мой подбородок — грубо, властно, заставляя запрокинуть голову.

— Отпусти! — я рванулась, попыталась вывернуться, заехала локтем куда-то в пустоту, но его хватка только усилилась.

— Тшшшш, мы только начали, — прошептал он, приблизив лицо вплотную. Его дыхание обожгло мне губы — перегар с чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжался в спазме. — Развлечёмся на славу.

Четвёртый, самый молодой, с прыщавым лицом и нервным тиком, заставлявшим его левый глаз дёргаться каждые несколько секунд, — вдруг сорвался с места. Его движения были резкими, истеричными, какими-то нездоровыми, как у человека, который то ли обкурен, то ли просто безумен. Он схватил меня за рукав пальто и рванул вниз с неожиданной, пугающей силой.

— Ты чё, не понимаешь?! — взвизгнул он, и его голос дал петуха, сорвался на фальцет. — Чё ты ломаешься?! Думаешь, лучше нас?!

Ткань затрещала режущим по нервам звуком, и я пронзительно вскрикнула.

Огрызок приблизился со спины, обхватил меня за талию — грубо и по-хозяйски, облапав мокрую ткань там, где пальто прилипло к телу. Его пальцы, цепкие, как пиявки, присосались к моим бёдрам, сжали до боли — я почувствовала, как его ногти впиваются в мою кожу даже сквозь слои одежды. Я ударила локтем назад — наотмашь, вложив в удар весь свой ужас и всю свою ярость. Попала во что-то мягкое — кажется, в нос или в губу. Услышала сдавленный мат, хруст, почувствовала, как ослабла хватка на моей талии, как он отшатнулся, сплёвывая кровь. Но Волк уже тянул меня к себе, зарывшись грязными пальцами в мои волосы, наматывая мокрые пряди на кулак. Я почувствовала, как натянулась кожа на висках. Дикая боль была отрезвляющей — но только на секунду.

Я брыкалась, извивалась. Мои ногти скребли по воздуху, по влажной коже косух, сдирая чью-то татуировку вместе с эпидермисом. Я пыталась укусить его руку, но лишь клацнула зубами по воздуху, почувствовав на языке металлический привкус собственного отчаяния. Моё сердце колотилось, что, казалось, сломает рёбра изнутри.

В глазах темнело, и мир сужался до туннеля, в конце которого маячила ухмыляющаяся рожа. Воздух не доходил до лёгких, превращаясь в сплошной, вязкий ужас. Я задыхалась. Я тонула в кошмаре — в собственном страхе, и он заливал меня с головой.

Волк уже рванул меня на себя, занося свободную ладонь для удара — чтобы обездвижить.

Я видела, как его рука взлетает в воздух, и время замедлилось.

Но удар не последовал.

Слепящий, пронзительный свет двух ксеноновых фар полоснул по лицам, выхватив из темноты искажённые, застывшие в гримасах тени. Огромный чёрный внедорожник, взрывая колёсами лужи, летел прямо на нас.

Визг тормозов. Массивный бампер с тошнотворным хрустом смял ближайший мотоцикл.

Искры брызнули в разные стороны, смешиваясь с дождём, и в этом фейерверке было что-то апокалиптическое. Груда искорёженного металла, жалобно звеня оторванной цепью, отлетела в кювет, увлекая за собой комья грязи и щебня.

Дверь распахнулась. Аким шагнул под ливень, и я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился, заискрил электричеством. Дождь барабанил по его плечам, и футболка мгновенно облепила рельефы грудных мышц.

Его глаза полыхали дикой яростью. Я никогда не видела его таким. Я видела его злым, холодным, циничным, но такого — никогда. Аким походил на дьявола, спустившегося в ад.

— В машину, — приказал он, не оборачиваясь ко мне. — Быстро.

Я не могла пошевелиться. Меня парализовало — трясло крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зуб не попадал на зуб. Я вжималась спиной в холодный бок джипа, чувствуя, как металл холодит позвоночник даже сквозь пальто, и не могла отвести взгляда от его лица, от его глаз, горящих янтарным пламенем, от костяшек, которые он сжимал в кулаки.

— Ах ты, гандон… — зарычал Волк, с трудом поднимаясь с земли, куда его отшвырнуло взрывной волной или моим криком — я не поняла. Из-за пояса он выхватил толстую железную цепь, обмотанную чёрной изолентой на конце, — импровизированный кистень. — Ты за это ответишь, пидрила. Особенно за тачку.

Аким больше не ждал. Он стремительно сорвался с места. Я никогда не видела, чтобы человек двигался так. Это был не бой. Настоящая казнь.

Первым дёрнулся Огрызок — бросился со спины, целясь ножом-бабочкой, выуженным из кармана жилета. Лезвие сверкнуло в свете фар короткой, холодной вспышкой, и я вскрикнула — предупреждая, ужасаясь. Но Аким будто кожей почувствовал движение воздуха за своей спиной. Резкий, почти невидимый глазу разворот корпуса — и его локоть, жёсткий, как стальной шкворень, влетает в челюсть нападавшего. Хруст кости я услышала — это был влажный, тошнотворный звук, смешавшийся с булькающим вскриком. Лезвие выпало из ослабевших пальцев Огрызка, звякнуло об асфальт, подпрыгнуло и замерло в луже. Его тело, обмякнув, мешком с костями рухнуло в грязную воду, подняв фейерверк брызг мне на туфли.

Третий, рябой, попытался зайти с фланга. Я увидела в его руке обломок бутылки — «розочку», тускло блеснувшую мокрыми, зазубренными гранями. Он замахнулся, целя Акиму в лицо, и его тонкие губы растянулись в оскале — он предвкушал кровь. Аким встретил его прямым ударом ноги в грудь — мощным, пружинистым. Я услышала, как воздух со свистом вырвался из лёгких рябого — звук, похожий на проколотый футбольный мяч. Он отлетел, как тряпичная кукла, врезался спиной в собственный мотоцикл, опрокинул его на себя, и они вместе рухнули в жидкую грязь обочины.

А потом Волк атаковал. Цепь со свистом рассекла воздух, разрезая струи дождя, метя Акиму в голову. Я замерла, чувствуя, как сердце останавливается — буквально замирает в груди на целую вечность. Но Аким даже не уклонился — он поймал звенья голой ладонью. Металл обжёг кожу, звенья впились в плоть. Я увидела, как кровь — тёмная, почти чёрная в свете фар — закапала на асфальт, смешиваясь с дождём, и у меня вырвался сдавленный всхлип.

И в этот самый момент — на долю вздоха, на долю удара сердца — реальность треснула.

Господи, что же я наделала.

Запредельное безумство вспыхнуло в глазах Акима, обещающее только разрушение. Он рванул цепь на себя — резко, безжалостно. Волк, не ожидавший такой силы и такого пренебрежения к боли, потерял равновесие и сделал роковой шаг вперёд.

Аким перехватил цепь, обмотал её вокруг горла Волка в одно движение — и притянул противника вплотную. Их лица разделяли считанные сантиметры. Я видела, как расширились глаза Волка — чёрные провалы зрачков заполнили всю радужку, вытеснив белок.

— Смотреть, — прорычал Аким. — Смотреть мне в глаза, мразь.

Аким нанёс удар лбом — сокрушительный удар в переносицу. Лицо Волка превратилось в кровавое месиво. Главарь рухнул на колени, а затем и лицом в лужу, подняв фонтан грязной воды, смешанной с его собственной кровью.

Четвёртый — прыщавый мальчишка, — выставив перед собой дрожащие руки, пятился к обочине. Его глаза, круглые от ужаса, бегали по окровавленному, тяжело дышащему Акиму, по корчащимся в грязи телам, по изуродованному мотоциклу, который всё ещё искрил в кювете. Он что-то лепетал — высоким, срывающимся голосом, и я разобрала только обрывки:

— Не надо! Я не хотел!! Я ничего не сделал, клянусь.

Пощады не было. Аким настиг его в два шага — я даже не заметила, как он оказался рядом. Схватил за шкирку, одной рукой на секунду поднял над землёй и впечатал затылком в мокрый асфальт окончательным ударом.

Мальчишка обмяк, как и его тело, он отключился ещё до того, как встретил землю.

И навалилась тишина.

Лишь дождь — неутомимый, равнодушный ко всему — продолжал барабанить по мёртвому металлу мотоциклов и неподвижным телам. Аким стоял над ними, тяжело дыша. Футболка порвана на плече — я вижу край шрама, того самого, что тянется вдоль позвоночника, вижу, как вздуваются мышцы под влажной кожей. Костяшки разбиты в кашу, в кровавое месиво, с которых капала кровь.

Он подошёл ко мне. Я всё ещё не могла дышать. Стальные пальцы сомкнулись на моём плече — я почувствовала их жар даже сквозь мокрую ткань пальто. Он дёрнул дверцу внедорожника и практически швырнул меня на пассажирское сиденье, словно я ничего не весила. Я даже не сопротивлялась — тело оставалось ватным, не принадлежащим мне. Дверца захлопнулась, отрезая нас от дождя и тел, оставшихся на обочине.

Сев в салон, Аким не заводил мотор — просто сидел, вцепившись разбитыми пальцами в руль.

Я видела, как напряглись мышцы его шеи. Как вздулась жилка на виске, пульсирующая в бешеном ритме. Как побелели костяшки, сжимающие оплётку руля. Капли крови срывались с его пальцев и падали на дорогую кожу.

Он закрыл глаза — всего на секунду. Но я успела заметить: его веки дрогнули от боли, а ресницы слиплись от влаги.

Я знала, что он сломал минимум два пальца на правой руке — я слышала хруст, когда он бил того, последнего, прыщавого. Знала, что каждое движение руля сейчас — это микропытка, от которой у нормального человека помутился бы рассудок.

И всё же он не издал ни звука. Ни единого стона. Ни единой жалобы. Сидел и молчал, как каменное изваяние.

Определенно этот человек не умеет просить о помощи. Он умеет только защищать, даже ценой собственной жизни — вот она вся суть Акима и его непоколебимое кредо.

Он завёл мотор, и машина мгновенно сорвалась с места с невероятной скоростью, что меня вжало в спинку сиденья. Пейзаж за окнами превратился в размытую акварель — чёрные мазки деревьев, серебряные полосы фонарей, серые кляксы туч.

Стрелка спидометра плясала в красной зоне — я видела её краем глаза, но боялась повернуть голову и посмотреть прямо. Меня вжимало в кресло на каждом повороте, но я не осмеливалась произнести ни звука.

Каждый раз, когда джип подпрыгивал на ухабе или он резко выкручивал руль, длинные пальцы вздрагивали — едва заметно, на долю секунды. На скулах проступали желваки, а дыхание сбивалось на короткий, рваный выдох. Уверена, ему адски, невыносимо больно. Но он скорее откусил бы себе язык, чем признался в этом.

Я знала его достаточно, чтобы понимать: тишина в салоне — не молчание, она предвещала бурю.

Внезапно, посреди оживлённого, залитого неоновым светом перекрёстка, Аким резко, с визгом покрышек, развернул машину поперёк движения. Нас занесло. Моё тело качнуло, и я вскрикнула, хватаясь за приборную панель. Фары встречных машин истерично замигали, раздался многоголосый хор клаксонов. Мир вокруг орал и сигналил на все голоса, а в салоне сгустилась могильная, свинцовая тишина — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.

Он молча смотрел прямо перед собой, в пелену дождя на лобовом стекле. Его грудная клетка тяжело вздымалась. Казалось, он взвешивал решение, от которого зависела дальнейшая жизнь.

Я никогда не видела его таким — настолько на грани.

— Выходи, — произнёс он наконец. Голос практически мёртвый, лишённый красок. — Здесь полно такси. Запросто доберёшься до дома.

Внутри разлился ледяной, беспомощный холод — такой, от которого немеют пальцы и губы, такой, от которого хочется закричать, но нечем. Я смотрела на его руки с содранными и разбитыми костяшками, ком в горле встал поперёк.

— Аким, твои руки… — мой голос дрожал и срывался. — Нужно промыть и перевязать, пока не началось заражение.

Я потянулась к нему — инстинктивно, не думая. Мои пальцы коснулись его запястья.

Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его рука дёрнулась — рефлекторно, помимо воли, — и я увидела, как побелели его губы. На скулах проступила судорога — та самая, которую он так старательно прятал всю дорогу. Его дыхание сорвалось на короткий, сдавленный выдох. Он резко вырвал руку, только я успела заметить: его пальцы дрожали от невыносимой боли.

— Не нужно, — процедил сквозь зубы, только голос мужчины был совсем не таким железным, как минуту назад. — Я сказал: не трогай.

Он наконец повернул ко мне голову, вонзившись пронзительным взглядом, словно хотел разорвать и собрать заново, сжечь дотла и воскресить из пепла.

— Если ты сейчас же не выйдешь из этой машины, Василина, я тебя не выпущу.

Воздух исчез. Я забыла, как дышать.

— Слышишь? — его голос спустился до хриплого шёпота, взяв самую низкую, интимную октаву, проникающую под кожу, в самое сердце.

Он подался вперёд, заполняя собой всё пространство, весь кислород, так что мне пришлось вжаться спиной в дверцу. Я снова вдохнула его — запах древесной хвои и табака.

Запах, который я хотела вдыхать до конца своих дней.

— Никогда. Я не отпущу тебя. Это понятно?