ГЛАВА 33

Сон всё никак не шёл, и, одолеваемый бессонницей, я спустился в гостиную — босой, в мятых брюках — и рухнул в кресло у камина. За окном едва брезжил рассвет, а я всё сидел, смакуя густой скотч, и вертел в пальцах два конверта.

Плотная бумага с вензелями отправителя «Б. Р.» — Багир Русанов. В левом верхнем углу — надпись, предназначенная адресату — Назару Карамзину. И, конечно же, для самой Василины.

«Василина. Моя девочка.

Если ты читаешь эти строки — значит, время подошло, и Егоров Владимир приступил к действиям. А меня уже нет.

Поверь, малышка, мне невыносимо тяжело писать это. Тяжелее, чем подписывать смертный приговор самому себе. Но я должен. Это мой долг.

Потому я излагаю свою последнюю волю и уповаю на её исполнение. Это не просьба. Это необходимость.

Тебе предстоит возглавить „КапиталФьюч“. Да, ты не ослышалась. Я верю в тебя слепо и безоговорочно. Ты бесстрашна, ты не изменишь себе и не преклонишь голову, даже когда над тобой нависнет всей тяжестью сама вселенная. Ты — моя золотая середина.

Не стану ходить вокруг да около. Скажу откровенно: тебе предстоит сделать судьбоносный выбор. На кону не просто капиталы — жизни сотен людей.

Процесс получения акций, доступ ко всему, что я выстраивал годами, состоится в случае твоего замужества.

Знаю, запрос покажется тебе чудовищным и нелепым.

Потому умоляю: отбрось первый порыв швырнуть письмо в огонь или разорвать в клочья. Не будь всё столь важным, я бы не прибегал к столь радикальным шагам.

Твой избранник — Назар Карамзин.

Ты его не знаешь.

Этот человек — не друг нашей семьи. Более того, он мой главный конкурент на арене бизнеса, и достойный противник с могущественной силой, которого невольно уважаю.

Я прожил достаточно и знаю то, что иногда единственный, кто способен защитить семью от волков, — это другой волк.

Когда меня не станет, совет директоров, кредиторы, рейдеры — все, кто годами ждал моего промаха, — набросятся сразу.

Аким — мой брат, единственный друг и честнейший человек, я доверяю ему безраздельно. Он введёт тебя в курс дел, станет опорой в цифрах и договорах. Но Аким воюет правилами. А с теми, кто придёт за тобой, выживают, вгрызаясь в глотку. У Назара хватит на это зубов.

Это не прихоть, дочь. Это суровая необходимость. Твой путь окажется многослойным, пропитанным фальшью, предательством и алчными интересами сторонних.

Однако ты не должна бояться. Бежать — тем более.

Условия брака Аким тщательно продумает, чтобы твой муж не посмел причинить тебе вред. Ты будешь законной женой с правом голоса, с долей, с неприкосновенностью. Твоя безопасность для него станет приоритетом.

Да, это не романтика. Лишь рабочий расчёт.

На первый взгляд всё кажется манипуляцией, но это не так, милая. Это требование, продиктованное актом заботы. Единственное, что я успеваю сделать, уходя в небытие.

К сожалению, мне не удастся подвести тебя к алтарю, Василина… Но заклинаю, девочка, — помни, кто ты. Ты — Русанова Василина. Достойная наследница Багира.

Не Карамзин возьмёт тебя в жёны — ты впускаешь его в свой мир на своих условиях. Не опускай голову. Ни перед кем.

Технически всё подготовлено. Аким — твой временный попечитель, он перекроет каждый твой шаг от опрометчивых решений, отфильтрует каждое слово, каждое новое знакомство. Он — буфер между тобой и голодными стервятниками. Доверься ему в вопросах цифр и договоров. Но помни: последнее слово — всегда за тобой.

С любовью. Твой отец».

И как приговор — личная печать Багира. Вдавленная в бумагу до рубцов.

Подушечки пальцев жгло от оригиналов фатальных писем, которые должны были пустить всё под откос.

Оригиналы, которые я выкупил у душеприказчика в самый последний момент. Когда до похорон друга оставалось несколько часов.

Разжав пальцы, я бросил бумаги в огонь, и они вспыхнули мгновенно, скручиваясь в рассыпающиеся угли.

Инициалы Русанова Багира растворились в пламени последними, будто судьбоносных посланий никогда не существовало.

И вместе с ними исчезло всё: брак с Назаром Карамзиным, долги, условия, последняя воля человека, которого я когда-то называл братом.

Вместо них на столе лежали конверты от имени мёртвого друга, которые я продиктовал душеприказчику накануне аварии, — моё оружие с той же печатью. Тот же размашистый почерк с нажимом — благо, Владимир Егоров оказался не только продажным, но и талантливым каллиграфом. Три письма. Три судьбы, написанные мной, как когда-то завещал Русанов Багир.

Прикрыв веки, я провалился в воспоминания.

*****

За несколько дней до смерти Багира

Дождь яростно хлестал по окнам особняка Русановых.

Я приехал глубокой ночью. Лидия только вернулась в Россию из Испании и попросила о встрече. Говорила что-то о документах, но голос её источал надрыв.

Жена друга открыла дверь, едва я ступил на крыльцо их резиденции.

Я сразу понял: случилось непоправимое.

Она стояла в проёме — бледная, с распущенными волосами.

Её глаза — те самые, что всегда слепили блеском, лучили теплом и материнской заботой, — сейчас были красными, воспалёнными. Она плакала. Много и безутешно, судя по припухшим векам, а также сорванному до хрипоты голосу.

— Аким. — Она схватила меня за руку, и её холодные пальцы впились в моё запястье. — Слава богу, ты здесь. Проходи. Скорее!

— Что случилось? Багир?..

— Нет, насколько мне известно, он... он спит под воздействием обезболивающих. И Василина дежурит у его постели. — Лидия захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, будто боялась, что кто-то войдёт следом.

— Тогда откуда такая срочность?

— Я нашла кое-что.

Она бегом провела меня в кабинет — тот самый, с дубовыми панелями и семейным портретом. На столе, среди разбросанных в беспорядке бумаг, лежал конверт, исписанный узнаваемым почерком.

— Я убиралась в его сейфе, — заговорила Лидия, и её голос дрожал, переходя в свистящий шёпот. — Думала, там документы на дом, старые акции... а нашла это. — Она ткнула пальцем в бумагу. — Прочти. Прочти, Аким. Прошу тебя.

Я взял лист. Пробежал глазами первые строки — и кровь отхлынула от лица. Багир запустил цепочку роковых событий.

Потом перечитал ещё раз. И ещё. Все органы будто вскипятили изнутри.

Мир сужался до этого клочка бумаги. Буквы расплывались перед глазами, но я заставлял себя читать — слово за словом, пункт за пунктом. Предусмотрительность Багира не вызывала восхищения, только прогорклую горечь.

Условия брака с Назаром Карамзиным.

Человеком, который пытался уничтожить семью Русановых. Который стоял за рейдерскими атаками. Который дважды отправлял наёмников в «КапиталФьюч».

Безжалостный и опасный враг. Тот, кого мы поклялись с Багиром уничтожить собственными руками.

А теперь Багир передавал ему родную дочь. Как разменную монету. Как вещь. Чтобы любой ценой сохранить империю.

— Значит, он пошёл ва-банк, — прошептал я. Определённо, во мне усомнились и на случай, если я не выполню обязательств, Багир подготовил другую почву. В обход собственного плана.

— Это катастрофа, Аким! Багир обезумел, — взорвалась Лидия. — Ты видишь? Видишь срок? Через полгода после его смерти эти письма должны дойти до Василины и Назара! Он всё просчитал, Аким! Всё! Он продаёт нашу девочку, как...

Она не договорила. Слёзы хлынули с новой силой, и Лидия — всегда такая утончённая — рухнула в кресло, закрыв лицо руками.

Я стоял истуканом. В висках стучал набат от пропитанного отчаянием кабинета.

— Ты должен вмешаться, — подняла она заплаканное лицо. — Ты его лучший друг. Единственный, кого он слушает. Только ты можешь на него повлиять. Прошу тебя, Аким. Ради всего святого. Ради Василины.

— Лидия, я...

— Ты обещал ему! — она вскочила, и в её глазах, только что залитых слезами, вспыхнула ярость. — Вы давали друг другу клятву! Я знаю, Багир рассказывал мне. Вы поклялись защищать друг друга и ваши семьи. А теперь ты стоишь и молчишь?!

— Я не могу вмешиваться в его решения.

— Что?!

— Это его воля. — Слова выходили с трудом, будто я выдирал каждое из собственной глотки. — Я не имею права...

— Его воля? Не имеешь права?! — Лидия шагнула ко мне, и я впервые увидел в ней разъярённую львицу. Её голос сорвался на крик: — Ты не имеешь права молчать! Ты не имеешь права допустить эту грязь!

Я замер.

— Лидия, ты ставишь меня в шаткое положение перед другом.

— В первую очередь я мать, Аким. И я должна защищать свою дочь вопреки воле моего мужа. Я не позволю разменивать дочь на бизнес. Есть вещи важнее денег. Есть вещи, через которые переступать нельзя.

— Я не могу.

— Почему?!

— Потому что я связан по рукам и ногам словом... — я осёкся от почерневшего взгляда Лидии.

— Багира не станет, а моя дочь будет расхлёбывать кровавую кашу. Кто перед этой жестокостью будет держать ответ? Никто, я правильно понимаю? — чеканила Лидия. — Так, Аким?

Я молчал. Молчание являлось ответом.

Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Её лицо, только что пылавшее гневом, вдруг разгладилось, и Лидия взяла себя в руки.

— Тогда ты трус, — сказала она тихо. — Мой муж окружил себя людьми, которые называют себя волками, но на деле — шакалы, боящиеся собственной тени. Ты боишься нарушить клятву, данную человеку, который предаёт собственную дочь. Ты хоть понимаешь, как это омерзительно?! Грош цена твоей верности и такой дружбе, Аким.

Она направилась к двери. У порога обернулась, и последние слова прозвучали как выстрел в упор.

— Когда-нибудь ты будешь стоять перед выбором: честь или любовь. И тогда вспомни этот разговор. Вспомни, что ты выбрал. И знай: второго шанса не будет.

Дверь закрылась. Я остался один с копией писем, которые сожгли подушки пальцев.

*****

День похорон Багира. Утро.

Мой особняк тонул в скорбной тишине. Шторы задёрнуты, и кругом темень.

Пздц, прямо, как в душе.

Вчера ночью в телефоне вспыхнуло сообщение: Багира не стало. Процедура эвтаназии прошла по испанскому протоколу. Время и дата транзита гроба, а также похорон.

Лидия всё-таки подписала согласие. Прекратила агонию и муки Багира.

Поступок этой женщины в одночасье перевернул моё сознание. Взорвал укоренившиеся догмы. Стёр принципы и мораль, которыми я руководствовался всю жизнь. Смелый поступок. Отчаянный. Святой в самоотречении.

И внутри перещёлкнули тумблеры, пошла немедленная трансформация. Всё, что казалось неправильным, приобрело смысл, а безупречный ориентир — сбитым.

Я вдруг понял с кристальной, обжигающей ясностью: бездействие — тоже преступление. Преступление перед живыми и теми, кто ещё дышит. Перед той, ради которой я готов разорвать этот мир голыми руками.

Я натянул чёрную футболку, джинсы, сорвался к машине и погнал в нотариат. Въехал на подземную парковку, не сбавляя скорости; под визг резины, разрывающий уже проснувшийся город.

Сердце причиняло боль от интенсивности ритма, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Успеть. Переиграть. Защитить».

Душеприказчик, Егоров — седовласый мужчина с безупречным пробором и бегающими глазками — восседал за столом с чашкой кофе. Перед ним лежала папка с документами, поверх которой покоились те самые конверты с адресатами и инициалами.

— Господин Сатаров, — он поднялся при моём появлении, изобразив на лице скорбь. — Примите мои соболезнования. Чудовищная утрата. Русанов Багир был...

— Письма, — оборвал я. — Где письма?

Егоров моргнул.

— Простите?

— Письма для Василины и Назара Карамзина. Два конверта. Оригиналы и копии. Мне известно, что они у тебя.

В кабинете повисла гробовая тишина. Егоров поправил пенсне, и я заметил, как предательски дрогнули его пальцы.

— Откуда вы... это закрытая информация.

— Неважно, — я шагнул к столу и навис над душеприказчиком, опираясь на столешницу обеими руками. — Мне нужны эти письма, и ты, Владимир, мне их отдашь.

— Это невозможно, — пролепетал он. — Данные документы — часть завещания. Согласно воле покойного, они должны быть переданы адресатам ровно через полгода. Ни днём раньше, ни днём позже.

— Мне плевать на условия.

— Я связан обязательствами! — взвился Егоров. — Я нотариус с тридцатилетним стажем! Вы требуете от меня должностного преступления! Если кто-то узнает...

— Никто не узнает.

— А моя репутация...

— Как насчёт четверти миллиона для успокоения совести и незапятнанной репутации... долларов, конечно.

Он замер с открытым ртом, со взглядом, смешанным из алчности и страха.

— Четверть миллиона, — процедил я, чеканя каждый слог. — За два конверта. Здесь и сейчас. Наличными.

— Господин Сатаров, вы не понимаете... Я рискую свободой! Меня лишат лицензии!

— Но ведь ничего не вскроется. — Я добавил металла в голос. — Более того, я добавлю столько же, когда ты напишешь для меня три новых письма.

Егоров захлопал глазами, в полном недоумении.

— Какие... какие письма?

Я отпустил стол и медленно обогнул его. Нотариус следил за мной, как заворожённый кролик перед удавом.

— Три письма. От имени Багира Русанова.

— Я... я не понимаю...

— Слушай внимательно, Владимир. — Я наклонился к самому его уху, почти касаясь губами, и уронил голос до шёпота, от которого у него на виске выступила испарина. — Первое письмо — для Василины. Багир завещает ей контрольный пакет акций. Без условий. Без ограничений. Без брака с Карамзиным. Она — единственная наследница. И точка. — Нотариус судорожно сглотнул. — Второе письмо — тоже для Василины. Отец просит дочь выйти замуж за человека, которому он доверял как себе. Единственного, кто способен её защитить. Единственного, кто её достоин.

— Но... кто же избранник?

— Я. Естественно. Далее. Третье письмо. — Мой голос звучал угрожающе ровно. — Багир просит дочь простить свою супругу за проведённую эвтаназию. Он пишет о своём решении и воле, Лидия не предавала, а спасла любимого мужа и отца от невыносимых мук. Она ни в чём не виновата, она святая и её следовало благодарить.

В кабинете стало настолько тихо, что я слышал, как скрипят извилины в голове Егорова.

— Вы... вы хотите, чтобы я подделал три письма от имени покойного... чтобы аннулировать брак с Карамзиным... чтобы выдать наследницу за вас... и чтобы дочь простила мать... — он перечислял, будто сверялся с собственным обвинительным приговором. — Вы понимаете, что это — уголовное преступление? Что за это дают реальный срок?

— А иначе у тебя в итоге не останется ничего, — перебил я, почти ласково. — Ни репутации, ни лицензии, ни свободы. Я знаю о твоих махинациях с наследством Савельевых трёхлетней давности. Знаю, кто помог замять это дело. Знаю, сколько ты заплатил. И знаю, что будет, если эта информация дойдёт до прокуратуры.

Егоров побелел.

— Вы... вы меня шантажируете...

— Ну что ты, Владимир, я выдвинул щедрое деловое предложение. И сейчас всё зависит от твоего выбора, — я взял со стола оригиналы писем, которые он так и не успел спрятать, и небрежно швырнул их нотариусу. — Тебе решать, Егоров: миллион долларов наличными, моё вечное молчание о твоих грехах — или разоблачение с приличным тюремным сроком. Выбор за тобой. Время пошло.

Он молчал минуту. Две. Пять.

Потом медленно снял пенсне, протёр его платком дрожащими пальцами и водрузил обратно на нос.

— Когда... когда вам нужны эти письма?

— К концу недели. Мои люди доставят их в запечатанном виде вместе с остальным завещанием. Оригинал — Василине. Копию, как и положено, — на хранение в нотариальную контору.

— А... а Назар Карамзин? — Егоров мялся.

— Назар Карамзин не получит ничего, — отрезал я. — И ты позаботишься об этом.

— А эти... — он указал кивком на оригиналы, — эти письма...

— Этих писем никогда не существовало, разве не так?

— Да. Точно. Их никогда не существовало.

— Отлично. А теперь работай, Егоров. И да. Когда придёт время зачитывать завещание, для твоего же блага будь убедителен, ведь ни одна душа не должна знать нашу тайну. Получится?

— Да. Когда я получу... ?

— Дай мне полчаса. А ты пока пиши. Красиво. С чувством, и чтобы никто не усомнился в последней воле покойного.

Я вышел из конторы и, сев в автомобиль, сразу позвонил ассистенту, раздавая указания и распоряжения касательно внезапной сделки.

Ровно через тридцать минут я передал дипломат с деньгами соучастнику подлога за три послания в будущее.

Бросив взгляд на часы, понял, что ещё успевал на похоронную процессию, и завёл мотор, собираясь проводить друга в последний путь.

Но не успел.

Фура вылетела на встречную полосу внезапно — многотонная, гружённая лесом. Я успел заметить только слепящий свет фар и чудовищную тень.

А потом уничтожающие машину удары, кровь потоками и хруст за хрустом. Скрежет металла. Звон разбитого вдребезги стекла. И темнота.

Долгая, как сама смерть.

Темнота, растянувшаяся на месяцы. Кома. Операции. Реанимация.

Когда я очнулся, мир вокруг уже рухнул. Она ненавидела меня. Считала трусом и предателем. А я не мог ничего ответить — потому что ждал своего часа.

Ждал момента, когда правда — моя правда — восторжествует.

Но теперь это неважно.

******

Я открыл глаза.

Огонь в камине почти догорел. Оригиналы писем для Василины и Карамзина превратились в пепел, а воля покойного исчезла с этим прахом.

Поднявшись с кресла, я подошёл к окну.

За окном разгорался рассвет — золотой, чистый, первый за много недель. Дождь наконец кончился.

А затем я вернулся в спальню.

Она лежала на боку, подтянув колени к груди, сжимая край подушки тонкими пальцами. Ресницы подрагивали — ей что-то снилось. Я скользнул под одеяло и обнял её со спины, прижимая к себе всем телом, которое мгновенно отозвалось на моё прикосновение.

— Ты чего не спишь? — пробормотала она сонно, даже не открывая глаз.

— Спи, — прошептал я в её затылок, касаясь губами спутанных волос.

— Аким... — её голос дрогнул, и она накрыла мою руку своей ладонью, слепо переплетая наши пальцы.

— Я здесь.

Она вздохнула — глубоко, умиротворённо — и снова провалилась в сон. А я ещё долго лежал, вдыхая запах её волос, пытаясь насытить рецепторы, насытиться нашими мгновениями.

Впервые за долгое, мучительное время в моей голове не было ни тени сомнения.

Я сделал выбор. Не между честью и любовью — я выбрал право самому определять свою судьбу и судьбу женщины, которую люблю и с готовностью гореть за неё в аду.

Прости, Багир. Всё пошло не по плану, твой последний замысел мне оказался не под силу, как и роль палача.

Взамен я подарил твоей семье - компанию в надёжных руках, дочь под защитой любящего мужчины и вернул твоей жене стопроцентный статус матери, которой не придётся до конца дней носить клеймо убийцы.

И пусть я обманул женщину, которую люблю.

Я заплатил продажному нотариусу миллион долларов за фальшивое отцовское «прощаю».

Я переписал последнюю волю покойного и сделал бы это снова. Не моргнув глазом. Без капли раскаяния.

Потому что правда, которая ждала Василину, слишком чудовищна — а моя ложь лишь милосердием.

Она никогда не узнает, что отец продал её врагу. Лидия никогда не узнает, что получила прощение дочери не от мужа, а от меня.

Я не мог поступить иначе.

Это моя тайна. Мой крест, который я унесу с собой в могилу.

Впереди ждало будущее. Наше. С Василиной.

Я повернулся к ней, рассматривая её лицо — прекрасное, беззащитное, и моё.

Не выдержав внутреннего шквала, провёл костяшками пальцев по её скуле, и в ответ пухлые губы приоткрылись в беззвучном, доверчивом вздохе. И я накрыл их своими — трепетно, с благоговением.

В этом поцелуе отсутствовала жадность — только обещание, бесконечная нежность и окончательное право владеть, беречь до самой смерти.

Сквозь сон Василина отозвалась на ласку, и весь мир за стенами спальни перестал существовать.

И вопреки всему, теперь всё правильно.