ГЛАВА 10

Каждый мускул, каждый сухожильный тяж проступал под кожей, блестящей в тусклом свете.

Широкие, мощные плечи переходили в торс, где под слоем кожи бушевал рельеф пресса — глубокие, чёткие борозды, разделявшие стальные квадраты. Рёбра проступали твёрдыми дугами, а между ними лежали глубокие ложбины, подчёркивающие крепость физической формы.

Мои пальцы прилипли к его груди, и под ними я почувствовала горячий, живой ритм бьющегося сердца.

Шершавая кожа от розовых шрамов, упругая и невероятно горячая.

Но больше всего поражали не отдельные детали, а целостная, подавляющая аура необузданной силы, исходящей от него. Лишённая всякой эстетической позы, грубая, функциональная и оттого в тысячу раз более настоящая.

Сила, которая не просила, а брала. Которая не убеждала, а ломала.

Парализованная близостью, пока отлитое тело жгло моё, а цепкая хватка прожигала запястье, в голову, как удар хлыстом, врезался дикий вопрос.

Сколько их здесь было? Едкая, разъедающая мысль расколола сознание.

Сколько женщин видели его вот таким — спящим и уязвимым? Сколько из них касались его горячей кожи, дышали одним воздухом?

Эскортницы, подогнанные под определённый стандарт? Или такие же, как я — связанные по сделке, по расчёту, по прихоти? К тому же женился.

И воспоминание обручального кольца Адель, которое буквально ослепило, и сердце остановилось на мгновение, только чтобы после пробить насквозь грудину.

Однако я обязана исключить из своей головы вопросы подобного характера — они неуместны.

Простыни были смяты, но чисты. На подушке — лишь вмятина от его головы. Ни следов чужой помады, ни забытой серёжки, ни постороннего запаха. Только он. Только хаос мужского мира.

А отсутствие доказательств означало либо абсолютный, патологический контроль, либо… одиночество.

Его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, но боль теперь имела иной характер.

И я, затаив дыхание, ждала. Ждала его следующего движения. Потому что ответ на мой немой вопрос зависел теперь от того, что произойдёт в следующие десять секунд.

— Какого… чёрта… — проехался по перепонкам низкий баритон, прокуренный до хрипоты сном, лишённый всякой полировки. — Лина? Что случилось?

Сокращённое «Лина» прозвучало эхом из параллельной вселенной — когда над нами ещё не нависал груз обещаний и обязательств.

Слово повисло в наэлектризованном воздухе между нами, тёплое, как кровь, и невозможное, как всё происходящее.

— Всё в полном порядке. Я просто решила внести немного новшества в твой распорядок дня, — поспешила успокоить. — И привезла с собой завтрак. В виде компенсации за столь… раннее пробуждение.

Аким замер. Его взгляд, теперь уже прояснившийся, но не менее опасный, изучал меня: лицо, открытую линию горла, бейсболку, съехавшую на затылок. В его глазах бушевала внутренняя буря: ярость боролась с шоком, инстинкт самосохранения — с любопытством.

— Завтрак? — прошипел он без привычного хладнокровия, лишь в сдавленном недоумении. — Здесь? Ты ворвалась ко мне в спальню, чтобы… позавтракать?

— О, нет, — я легко, но настойчиво потянула руку. Его хватка ослабла, превратившись из стального капкана в крепкое, вопросительное удержание. — Здесь слишком… предсказуемо. В твоей столовой — банально, как и в любом другом заведении города. Я предлагаю авантюру. И толику твоего драгоценного внимания.

Резкий подъём на локте, и тень от широкого тела накрыла меня. Я сорвавшимся взглядом скользнула по играющему прессу с исчезающей дорожкой волос, уходящей под нижнее бельё. Полоска утреннего света озолотила чёткие, жёсткие черты лица, отмывая следы сна, и он не мог не заметить, как алыми пятнами заливалась моя шея, щёки и даже кончики мочек. Пристальный взгляд задержался на предательском румянце, и я увидела, как в глубине его синих глаз что-то сместилось — ярость кристаллизовалась в нечто сложное, более личное.

— Авантюру? — теперь тёмные пульсирующие зрачки сужались и вновь расширялись. — В три часа ночи. Ты в своём уме?

— А почему бы и нет? Машина ждёт за углом, — мой шёпот звучал хрипло, но твёрдо. — В термосумке — крепкий кофе, от которого сводит скулы, и бутерброды, которые я собирала, гадая, снится ли тебе когда-нибудь что-то, кроме графиков, контрактов и бесконечных цифр на счетах. Я хочу отвезти тебя туда, где курс акций не имеет значения. Только ты, я, рассвет и тишина.

Глухое молчание. Долгое. Настолько долгое, что я начала различать стук своего сердца в унисон с работой механизма его дорогих часов на тумбочке.

Затем хозяин спальни внезапно рассмеялся — сдержанно, но тёплым, живым смехом.

Главное — не истерическим. Это вселяло надежду.

— Ты, — начал он вкрадчиво, — перемахнула через мой двухметровый забор, взломала дверь и ввалилась ко мне в спальню на рассвете… чтобы вытащить меня за город на пикник? Это совсем не похоже на тебя, Василина. Скажи, что я должен думать? Что это — акт отчаяния или блестящий ход?

— А ты не думай. Хоть раз позволь себе, — ответила я, с трудом удерживая его взгляд. — Я просто считаю… что мы на пороге нового статуса. И можем просто, спонтанно сесть, поехать. В никуда. Начать с абсолютно пустого листа, на котором пока нет ни твоих подписей, ни моих обязательств. Только… возможность.

Шумный, усталый выдох. Он откинулся на подушки, запрокинув руки за голову.

В этом жесте отразилась вся оголённая усталость целой жизни, проведённой в непробиваемых доспехах. В его глазах угас последний уголёк гнева. Осталось только дотошное, сканирующее изучение и та самая, редкая, почти забытая самим Акимом растерянность.

— Слишком много «просто». Что ты задумала, Василина? — спросил он тихо, протерев ладонями лицо. — Я же говорил о самодеятельности и чем она чревата.

— Всё в рамках допустимого, Аким. Фонды не рухнут. Компания не разорится. Пока мы позавтракаем.

— Должен напомнить: на случай, если авантюризм затуманил тебе разум, — не стоит играть на моём терпении и там, где у меня к тебе… особое отношение. Последствия могут быть непредсказуемы.

— Уверяю, никаких игр, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, в эти непроницаемые глубины. — Только перемирие на время восхода солнца. Белый флаг, протянутый не из отчаяния, а из… любопытства. На один завтрак. Можно и чуть дольше, если сумеем договориться.

Ответа не последовало сразу. Вместо этого Аким медленно, не отрывая взгляда, приподнялся ещё немного. Расстояние между нашими лицами сократилось до дыхания. Я чувствовала исходящий от него жар, вдыхала воздух, который только что выходил из его лёгких. Тяжёлый взгляд упал на мои пересохшие губы, задержался, будто оценивая не только слова, но и их вкус.

— А как же брачный контракт… — довольно тихо вымолвил он, так что мне пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. Твёрдые губы находились в сантиметре от моего уха. — …и твои многослойные пункты, в которых чёрным по белому расписано: никаких личных взаимодействий?

— Ведь мы ещё ничего не подписали, — моё прерывистое дыхание споткнулось, когда его нос едва коснулся моей кожи у виска. — Значит, и нарушений нет.

Полная остановка. В этой точке, где фактически произошло соприкосновение, напряжение достигло предела, словно вот-вот ударит молния.

— Это, — произнёс он после тягучей, звенящей паузы, — самая безумная и самая неординарная идея за последние десять лет, которую я слышал.

— Знаю, — прошептала я с нотками того же азарта, что отсветился теперь в его взгляде. — Именно поэтому она может сработать. Едем?

Аким вздохнул — долгой, глубокой затяжкой, выдыхая вместе с воздухом тяжкий груз бесконечных решений, ответственности и тотального контроля. Потом медленно повернул ко мне голову.

В синих глазах, впервые за всё время наших вымученных, колючих, враждебных отношений, я увидела не холод, не расчёт, не оценку активов. Я увидела пробуждение. Живой, неподдельный интерес.

— Сегодня же придётся уволить к чёрту половину охраны и вдвое усилить периметр, — процедил он задумчиво.

— Твоя охрана ни при чём, и она не должна нести ответственность за мои креативные порывы, — парировала я, чувствуя, как напряжение понемногу трансформировалось в лёгкость. — Если ты согласен, я всё-таки покажу тебе, ради чего развернула эту самодеятельность.

— Если ты дашь обещание больше не штурмовать мою спальню по ночам… то дай мне десять минут. — Он наконец разжал пальцы, но не убрал руку. Горячая, широкая ладонь скользнула с моего запястья на тыльную сторону руки, и большой палец провёл по влажной от волнения коже — медленно, намеренно, оставляя невидимый, но пылающий след. Будто выжег на мне первую букву своего имени. — И, разумеется… только если этот твой кофе и вправду такой крепкий, как ты его расхваливаешь.

Аким пошёл в ванную комнату, а я не смогла смотреть вслед удаляющейся фигуре, лишь выдыхала рывками.

Все же я переоценила себя, явившись прямо в его спальню, а временной тайм-аут понадобился как никогда, и приложила ладонь к груди, где запредельная аритмия сердца грозила выломать рёбра.