ГЛАВА 11

Чёрный внедорожник, подобно разъярённому зверю, рвал тишину раннего утра, взвиваясь в гору по серпантину, высекая искры из асфальта взглядом фар. Я вела машину с дерзостью, кожей чувствуя тяжёлый взгляд, впивавшийся в мой профиль.

— Ты хочешь разбиться насмерть? Проверяешь, сработают ли подушки безопасности? Или насколько прочны мои нервы? — Аким спросил наконец, удерживая ноты ровного голоса, но в нём слышалось низкое напряжение. Он был одет в простые, но безупречно сидящие чёрные джинсы и такую же чёрную футболку из тонкого, мягкого хлопка. Мужские руки, лежавшие на коленях, казались не приспособленными для нежных касаний. Это руки, которые могли с одинаковой лёгкостью подписать многомиллионный контракт или сломать преграду. Пальцы лежали расслабленно, но я видела, как вздулись вены на тыльной стороне ладоней, вцепившихся в подлокотник при особенно резком повороте.

— Что, страшно стало, мистер тотальный контроль? — бросила я, не отрывая глаз от ленты дороги.

— Меня пугает безрассудство. Особенно когда за рулём та, что вломилась ко мне час назад, словно ураган, — выдохнул он. — Сбавь скорость, Василина.

— А как же дух авантюры? — парировала я, вдавив педаль газа в пол.

В салоне воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в щелях и рёвом мотора. Воздух сгустился до состояния сиропа, стал тяжким от его близости, смешавшегося с горьковатым дыханием кофе. Напряжение закручивалось в тугую спираль, переходя в иное, вязкое агрегатное состояние, обволакивающее и душное, как миазмы над болотом. Пространство между нашими телами наэлектризовалось, как воздух перед ударом шаровой молнии — его так и хотелось разрядить прикосновением.

— Авантюра, лишённая всякой целесообразности, не вызывает восторга.

— А разве риск когда-нибудь бывает целесообразен?

— Иногда самый большой риск, Василина, — это порой не рисковать вовсе. Отказаться от шанса. Задушить в зародыше нечто дикое и неконтролируемое, что рвётся на волю, — прозвучало подтекстом.

— Звучит как извилистая философия труса, — выдохнула я, чувствуя, как гнев закипает в крови.

— Или как железная логика того, кто привык владеть ситуацией. Взять, к примеру, тебя, — Аким повернул голову, и его взгляд, довольно ощутимый, как поглаживание наждачной бумагой, пополз по моей щеке, обжёг губы, скользнул к пальцам, судорожно впившимся в руль. — Ты так рьяно отстаивала позиции. Источала ненависть. А сейчас мы мчимся в никуда, и ты размахиваешь белым флагом, в искренность которого я не верю. Так что случилось? Чего ты хочешь на самом деле?

Ух, фирменные стрелки Сатарова подкатили. Не анализ, а вскрытие.

— А ты? — моя реплика прозвучала сдавленно, когда я резко рванула руль, сворачивая на ухабистую грунтовку. Машину подбросило, и мы оба взмыли в воздух, пристёгнутые ремнями. — Ты можешь быть просто человеком? Со слабостями и глупостями. С каким-нибудь недостатком. С умением чувствовать?

Он не ответил. Вместо этого его рука легла сверху на мою, замершую на рычаге коробки передач. Его ладонь была не просто тёплой. Она была источником жара, который плавил лёд в моих венах, превращая его в пар, готовый вырваться со стоном. Прикосновение прожигало кожу до самых нервных окончаний.

— Останови. Машину. Сию секунду, — его голос потерял всю свою вышколенную ровность, в нём зазвенела сталь беспрекословного приказа, не терпящего возражений.

Я выжала тормоз. Внедорожник, взревев впустую, замер посреди узкой дороги, зажатой стеной спящего леса. Тишина обрушилась лавиной, оглушительная, абсолютная. Она была не отсутствием звука, а отдельной, плотной субстанцией. Ею можно было подавиться.

Я перестала мгновенно дышать. Длинные пальцы не отпускали мою руку, медленно, почти нежно сжимаясь.

Сатаров изучал моё лицо, и его взгляд скользнул ниже — к пересохшим губам, к участившемуся биению пульса на шее. Моё тело откликнулось на этот скользящий осмотр мурашками, а низ живота заныл ленивой тяжёстью. Чёрт.

— Я поведу, — одним резким движением Сатаров выхватил ключи из зажигания, прежде чем я успела моргнуть. — На выход.

Мы молча, не глядя друг на друга, поменялись местами у холодного бока машины.

Предрассветный воздух, острый и колючий, как осколки стекла, ворвался в лёгкие, но был бессилен против внутреннего пожара, полыхавшего у меня под кожей. Когда он проходил мимо, его плечо — твёрдое, неумолимое — на долю секунды коснулось моей руки, и по всему позвоночнику пробежал разряд электричества, жгучий, как удар плетью.

Теперь, когда Аким был за рулём, вселенная в салоне перевернулась. Мужчина не гнал машину — он её укрощал. Каждое движение руля, каждое переключение передачи выверено до микрона, лишено суеты, наполнено властью. Стальная махина стала послушным продолжением его воли, приручённым зверем, взбегающим в гору. Я украдкой наблюдала за ним: за тем, как играли и перекатывались под тонкой тканью мышцы его предплечья, за резкой, будто высеченной из гранита, линией скулы, за сосредоточенным выражением лица. Притяжение между нами материализовалось, сдавив грудную клетку стальными тисками. Казалось, сам воздух в салоне вот-вот вспыхнет синим пламенем от статического напряжения, готовый испепелить нас обоих.

— Ну что? — на удивление спокойный голос оборвал безмолвие. — Признай, так всё же комфортнее?

— Зависит от критериев, — я уставилась в окно, где мелькали стволы сосен. — Если цель — благополучно добраться до точки, то да.

— А если критерий — острота ощущений? Дрожь в коленях, учащённый пульс… предвкушение?

Я повернулась к нему. Его лицо в мерцающем свете приборной панели казалось красивым в аскетичной строгости. Лицо человека, привыкшего владеть миром.

— Ты ведёшь машину… как исполняешь бизнес-план. С убийственной предсказуемостью. Тоска смертная.

— Значит, вновь разочаровал, — он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, и в уголках его глаз заплясали опасные огоньки. — Знаешь, мне впервые хочется исправить ситуацию.

Аким не стал давить на газ. Вместо этого большой палец нажал кнопку. Салон наполнили первые, томные ноты джаза — медленный, чувственный бит, пронзительный крик саксофона. Музыка струилась, как тёплый мёд, обволакивая. Затем его левая рука покинула руль и легла на подлокотник между нашими креслами.

Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Во рту пересохло, а в груди поселилась птица с острыми стальными перьями, которая билась о рёбра, пытаясь вырваться к нему.

Медленно, будто под гипнозом, я опустила взгляд на мужскую ладонь: широкая, с проступающими венами и крупными костяшками.

И представила, с мучительной, кричащей ясностью, как эти пальцы, эти вены будут выглядеть на моей коже. На бёдрах. На внутренней стороне. Я сглотнула. Боже. О чем я вообще думаю? Что за помутнение рассудка?

— Боюсь, эта композиция неуместна в данную минуту. От неё ещё больше клонит в сон.

Двигатель резко выключился. Музыка всё ещё играла, питаясь от аккумулятора, но гул мотора исчез, и саундтрек ночи — шелест ветра в соснах, далёкий крик ночной птицы — ворвался внутрь.

Спустя минуту Сатаров повернулся ко мне с загадочным и нечитаемым выражением лица.

Он словно чего-то выжидал, и прежде чем я успела что-то понять, мужчина распахнул свою дверь и растворился в сумерках.

Ледяной воздух хлынул внутрь, заставив меня содрогнуться. Через мгновение моя дверь также открылась. Он стоял снаружи, и протянутая рука в полумраке казалась единственной твёрдой точкой в зыбком мире. На нём не было ни куртки, ни толстовки, лишь тонкая футболка, и я видела, как мурашки побежали по его мощным, обнажённым предплечьям, но он, казалось, не замечал холода. Джинсы, сшитые будто по его меркам, подчёркивали узкие бёдра и длину ног.

— Выходи.

— Зачем? — я уставилась на ладонь, чувствуя, как по телу разливается паника.

— Импровизирую. Я жду.