ГЛАВА 12

Сердце словно сорвалось с уступа. Я положила свою дрожащую руку в его.

Аким помог мне выбраться, и я оказалась перед ним на узкой полоске земли, зажатой меж двух стен тёмного, дышащего леса. Музыка из открытых дверей лилась наружу, создавая сюрреалистический бал под бесчисленными очами звёзд. Звёзды здесь, на возвышенности, оказались слишком яркими. Они не мерцали, а холодно и пристально сверлили.

Беглым взглядом я скользнула по крепкому торсу, подчеркнутому мятой тканью, по низко сидящим на бёдрах чёрным джинсам. Он казался одновременно уязвимым в этой лёгкой одежде и бесконечно опасным.

— Что… что ты задумал? — вопрос сорвался, выдав хрипотцой всё моё смятение.

В ответ — и совсем внезапно — мужчина притянул меня к себе. Правая рука легла на мою талию — твёрдо, властно. Другой он взял мою свободную ладонь. Я чувствовала сквозь ткань топа нарастающий жар и упругость мышц на его боку.

— Мы потанцуем. — Его голос был низким гулом, эхом подземного толчка.

— Здесь? Сейчас? — фыркнула я, пытаясь скрыть охватившую меня дрожь. К тому же я не могла поверить своим ушам.

— Верно. Здесь и сейчас. Только мы вдвоём на этой пустынной дороге. Танец — идеальная метафора для нашего перемирия, Василина. Сближение без слияния. Диалог, где слова заменят… вот это.

И Аким начал двигаться. Не в такт джазу, а поверх него, подчиняясь какому-то своему, внутреннему ритму. Наш танец смахивал на дуэль вслепую. Мы не видели шагов друг друга, но ощущали каждый намёк на движение кожей, каждый сдвиг центра тяжести.

Он вымерял дистанцию между нашими телами с ювелирной, безумной точностью, создавая невыносимое электростатическое поле, где каждый микрон воздуха звенел от нереализованного прикосновения. И под всем этим — тот гул. Он казался теперь повсюду, вибрировал под ногами, звенел в натянутом воздухе между нами, отдавался в ушах. Низкочастотный, назойливый, будто сама земля под нами дышала в унисон нашему помешательству.

— Мне удалось развеять скуку? — вкрадчиво раздалось прямо над ухом. Его пальцы, сжимающие мою ладонь, нащупали бешеную пульсацию на запястье и прикрыли её.

— Без комментариев, — выдавила я, не в силах дать внятный ответ; меня словно подбрасывало на батуте от противоречивых чувств и мыслей.

— Сочту за согласие.

— Угу.

— Я не слишком быстро веду?

— Всё приемлемо.

— Ложь. Ты вся — как оголённый нерв. Расслабься. Это ведь всего лишь танец.

— С чего ты взял, что я напряжена? Ты не первый мужчина, с которым я танцую.

— Твой неистовый пульс кричит об обратном.

— Без комментариев. Хотя ты же Сатаров Аким, всезнающий и великий. От которого ничего не скрыть. Мастодонт дальновидности и гуру стратегии, — прошептала я, глядя в тень у его ключицы, в ямочку над грудной клеткой, которую обрисовывал вырез футболки. — Почему я уверена, что мы даже танцуем не просто так? — не скрывая горькой иронии, бросила я.

— Каюсь, — без тени раскаяния согласился он. Твёрдые губы едва коснулись виска, дыхание, тёплое и влажное, обожгло кожу. — Отточенная годами привычка. Уже вбита в моё ДНК. Определённо, эти преимущества имеют не только плюсы, но и минусы.

— Минусы?! Неужели существует что-то, что не поддаётся твоему пониманию и расчётам?

— Конечно.

— Например?

Неожиданно Сатаров закружил меня. Мир опрокинулся: звёзды, сосны, чёрный силуэт машины — всё спуталось в головокружительном вихре. Я потеряла равновесие, и он снова притянул меня, на сей раз ближе, так близко, что я почувствовала всем телом излучаемое им тепло, упругость пресса под тонкой хлопковой преградой.

В эту минуту моя кровь, кипящая в поисках выхода, ударила по щекам, потому что, помимо пресса, верхняя часть моих бёдер на мгновение столкнулась с твёрдым, недвусмысленным давлением в его паху. Случайно? Намеренно? Неважно. Мой мозг отключился. Вся концентрация свелась к точечному, жгучему контакту. Внутри всё сжалось, а потом распахнулось навстречу новому ощущению влажным спазмом желания.

Наше дыхание сплелось в один неровный, прерывистый поток. Я видела в его зрачках не своё отражение, а пульсирующую тьму, готовую поглотить. И странным образом я вновь хотела в неё шагнуть.

Он остановился. Музыка лилась, но мы замерли, как две статуи. Где-то в глубине леса, потревоженная нашей немой драмой, резко и тревожно крикнула ночная птица. Взгляд Акима, пронзительный, невероятно синий даже в этом сумраке, буравил меня насквозь, словно выискивая самую глубину.

— Например, от реальности, которую сам создал, загнав нас в тупик. Это минус, просчёт. Так как бежать некуда, Василина. И мы можем ходить по кругу, сближаться, отдаляться… Но выход — только один.

— Какой?

— Признать, что правила игры поменялись. Что наше якобы противостояние перешло в иную, гораздо более опасную стадию. И я, якобы противник, знаю все твои слабости, как свои собственные. Однако я в корне не ожидал столкнуться с непредсказуемыми действиями… своей невесты, — меня будто ошпарили кипятком. — Словно я её недооценил — это второй минус, Василина. И весьма жирный.

Он снова повёл меня, но теперь это было едва уловимое раскачивание на месте. Грудь мужчины, широкая и твёрдая, была в сантиметре от меня, и я ощущала каждый его выдох.

— Контроль. Вот твой триггер. Я это поняла, — выдохнула я.

— Я боюсь того, что начнётся, когда пущу всё на самотёк и позволю податься слабостям, — его признание стало пугающе откровенным, лишённым всякой бравады. Тяжёлая рука на моей спине чуть сжалась. — Последствия — я начну испытывать жажду, неистовую и туманящую разум, именно к тому, кто гарантированно разрушит покой, безопасность, равновесие? И всё равно откликаюсь. Именно это и пугает больше всего. Моя… отзывчивость.

Последние ноты джазовой композиции растворились в ночи. Наступила тишина — звенящая, как вакуум. Мы стояли, не двигаясь. Я чувствовала под пальцами шершавую ткань его футболки на спине, тепло его тела, проникающее сквозь неё. И под тканью, под кожей, под рёбрами — тот самый гул, который теперь звучал в унисон с моим сердцем. Будто оно качало не кровь, а какую-то иную субстанцию.

— То есть золотая середина отсутствует?

Аким замер. Всё его тело напряглось, как струна.

— Пока не нашёл.

— Сомневаюсь, что ты заинтересован в этом.

Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку. Я замерла, превратившись в одно сплошное, трепещущее ожидание. Длинные пальцы — тёплые, невероятно нежные в этот миг — коснулись моей щеки. И в месте прикосновения кожа онемела, а потом вспыхнула холодным, голубым внутренним огнём, будто он оставил на мне невидимую метку. Почти неуловимо, с бесконечной, не свойственной ему осторожностью, он сдвинул непослушную, влажную от утренней росы прядь волос, запутавшуюся в ресницах. Прикосновение длилось одно-единственное биение сердца.

На его строгих, обычно таких сжатых губах тронулась тень — не улыбки, а чего-то бесконечно более сложного и глубокого.

— Боюсь, мы не успеем доехать до намеченной точки. Рассвет придётся встретить прямо здесь, — сказал он тихо, тут же отпустив меня.

И холод моментально впился в те места, где секунду назад обжигало его тело, его руки и дыхание.

Солнце, огромное и кроваво-золотое, как расплавленный тигель, выкатилось из-за зубчатых гребней дальних гор. Свет падал на его лицо, выхватывая каждую жёсткую, высеченную черту, каждую морщинку у глаз, превращая ресницы в золотую, трепещущую бахрому. Лучи позолотили его плечи, обрисовали контуры мышц, превратив простую одежду в часть первобытной и прекрасной картины.

И тогда Аким повернулся ко мне, и в синих, таких непостижимых глазах теперь отражалось целое пылающее небо — и крошечное, испуганное, но невероятно решительное отражение меня самой.

— Твой «белый флаг»… — исходило рокотом, и слова были едва слышны над свистом набирающего силу ветра. — Я ведь понимаю, к чему всё это. Я знаю все твои ходы наперёд и что ты пытаешься скрыть. Только потому и не принимаю его.

— Я ждала, что ты услышишь меня, поймёшь... — выпалила в раздражении. — Хотела напомнить, что существует мир многогранный и дикий, вне стен компании. Надеялась, что вспомнишь, что помимо ответственности, обязательств и колоссальной власти, есть вещи, не подвластные активам. Посмотри на эту невероятную красоту и насладись моментом.

— Я вижу красоту. Она передо мной. Я вижу молодую девушку, упрямую, смелую и непостижимую. Которая мчится по горному серпантину, бросая вызов каждый раз, пытаясь что-то доказать. Которая не жалеет себя, полностью отдаваясь гневу, обиде и смотрит на меня так, будто хочет убить на месте, которая… — он намеренно оборвал фразу, позволив ей повиснуть в воздухе, раскалённой и двусмысленной.

— Дальше? — моё дыхание спёрлось, сердце замерло в ожидании.

— Которая, вопреки перечисленному, всё равно пытается откопать что-то хорошее. Только чего ради?

Ослепительный, режущий, почти физически ощутимый луч ударил прямо в нас, заливая лицо мужчины жидким, плавящимся золотом.

— Неужели всё должно иметь «ради»? А если просто хочу? Хочу разгадать...

— Боюсь, тебе итог не понравится. Ты не представляешь, что бывает, когда появляется малейшая трещина в броне? — криво скривив губы в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья, только горечь и предостережение, он сжал руки в кулак.

От сделанного Акимом шага вперёд я инстинктивно отступила, пока спиной не упёрлась в холодный, бездушный металл машины. Тело, жившее своей собственной жизнью, выгнулось навстречу жару, даже когда разум кричал об опасности. Я чувствовала каждую складку своей одежды, каждое место, где она касается перегретой кожи. Было невыносимо.

— Что? — с пересохших губ вылетело.

— Через неё начинает сочиться наружу всё, что годами было заперто.

Он наклонился... Лицо Акима находилось настолько близко, что я различала каждый отдельный луч ресниц. Дыхание со свистом смешалось с моим. Чистый, животный жар...

Его лоб коснулся моего, и я почувствовала, как по его спине пробежала дрожь — та же, что сводила меня с ума. Узкие бёдра врезались в мои, и я не могла не почувствовать его полное, решительное возбуждение — твёрдое, огромное, пугающее и манящее до потери сознания.

— Голод зверский. Зависимость. И… адская жажда, — прошипел он, и его губы коснулись уголка моего рта, не целуя, просто касаясь. Это касание прожигало хуже пламени. Низ живота свело судорогой сладкого ожидания. — И знаешь, что будет дальше, Василина? Трещина окажется пропастью.

— Рано или поздно это случится, Аким, — ответила я, не желая ложью прикрывать правду.

Короткий, обрывистый звук... Мы стояли так, дыша в унисон. Наши тела откровенно, без стыда, говорили на одном языке: встречным давлением бёдер, дрожью в руках, частотой дыхания. Я чувствовала Акима от начала до конца — каждую мышцу, каждое напряжение, всю эту грубую, великолепную мужскую силу, которая сейчас целиком принадлежала мне. И я хотела её. Безоговорочно. Даже если это было самоубийством.

— Этот рассвет… — прошептал он прямо мне в губы. — Я впечатлён. Но нам пора возвращаться.

Его слова повисли между нами, горячие и тяжёлые, как расплавленный свинец. Я задыхалась, тонула в невыносимом предвкушении.

— Я не принимаю твой белый флаг, Василина, лишь по одной простой причине, — его взгляд стал пронзительно ясным, очищенным от всех масок.

— Я ненавижу твою аналитику, Аким. Ты прекрасно понимаешь, что она может быть ошибочной, но всё равно упорно продолжаешь всё раскладывать по полочкам. Меня воротит.

— Я не твой враг. И никогда им и не являлся, — продолжал гнуть свою линию, отчего моя нервная система начинала коротить. — Поверь, я не причиню тебе зла, и если потребуется, буду спасать тебя от себя самой.

— Я способна о себе позаботиться, — вскрикнула я, делая шаг в сторону. — Услышь меня и пойми — я взрослый человек. А вообще пошёл ты на хрен, непробиваемый эгоист. С меня достаточно. Больше никакого белого флага!

Сатаров смотрел на меня ещё несколько секунд, и вновь его лицо стало непроницаемой маской, и последовал медленный кивок.

— Мне жаль.