ГЛАВА 13

— Как себя чувствуешь?

Нельзя было сказать, что Марианна появилась неожиданно. В отличие от её цветочно-древесного аромата, который опередил её на несколько шагов.

— Мне кажется, я похожа на восковую мумию, и все эти люди пришли на неё поглазеть, — ответила я, но слова выходили не из горла, а будто из тихого динамика, вшитого куда-то в грудную клетку.

— Ну, не каждый день представляют наследницу на таком глобальном уровне, — буднично, словно диктуя сводку погоды, произнесла сестра. Её пальцы с идеальным маникюром поправили невидимую соринку на моём плече. — Интерес к тебе теперь не угаснет. За тобой будут наблюдать, следить за твоим стилем и окружением. Каждый жест — повод для разговоров. Твоё имя будут штамповать на первых полосах таблоидов разными заголовками. Это вторая сторона популярности.

— Знаю. Тебе не привыкать — ведь весь мир на тебя смотрит каждый день.

— Милая, для них ты как птица Феникс, — её губы растянулись в улыбке. — Привыкай к вниманию, любимая.

— Это вряд ли.

— Мне нужно отойти, — произнесла Мари, заметив появление Дария у входа. — Но я покидаю тебя всего на несколько минут. Улыбайся, родная. Всё-таки это твой звездный час, — добавила вдруг с нежностью, — а не твои похороны.

Она бросила это торопливо и так же внезапно растворилась в толпе, оставив после себя сгусток дорогого аромата и чувство, будто по коже провели наждачной бумагой — обнажающе, болезненно, до кровавых ссадин.

Воздух в банкетном зале нового билдинга казался не просто насыщен запахами, будто уложен пластами. Хрустальные люстры «Сваровски» не светили — они истерически извергали вниз ослепительные водопады света.

Который не просто дробился в бокалах с шампанским — он взрывался в каждом, превращая хрусталь в радужные осколки, и отражался в глазах двухсот безупречных гостей, делая их зрачки блестящими.

Это мероприятие мало смахивало на бал. Скорее, на ожившую биржу, где под масками светских улыбок и томных вальсов торговали влиянием, компроматом, лояльностью и целыми корпоративными империями.

Я замерла у края паркета, заложив за спину руки, чтобы скрыть их дрожь. Чёрный бархат платья струился по моим бёдрам, каждый его изгиб был тяжёлым и неумолимым, как лавина. По позвоночнику, от самого копчика до шеи, пробегали мурашки — противный конденсат из жара панического возбуждения и тошнотворного волнения. Он нарастал волнами, сжимая рёбра и заставляя сердце биться неровно, с пропусками.

Появление Акима я заметила не взглядом. Скорее, я ощутила смену давления в пространстве. В воздухе появилась пустота, немедленно заполненная его присутствием.

С той самой утренней стычки мы с Сатаровым не пересекались. Отмену ужина он прислал сухим, односложным сообщением — и слава богу. После неудавшегося перемирия вечернего рандеву я бы просто не вывезла. А ещё во мне клокотала ярость. Глухая и бессильная. Именно она в конце концов пригнала меня к зеркалу в ванной. Я впервые за долгие месяцы внимательно, по-настоящему всматривалась в своё отражение, ища в глазах ответ на один вопрос: когда же я себя окончательно потеряла и что, чёрт возьми, со мной стало?

Аким Сатаров вошёл неспешно, будто давая реальности время подстроиться, согнуться под его волю. Тёмный костюм идеального кроя облегал его, рисуя каждую линию тела — ширину плеч, узость талии, длину ног, ту самую хищную, сдержанную мощь, которая заставляла инстинкты сжиматься в комок.

Он не озирался. Он сканировал. Его взгляд — ледяной, методичный, лишённый всякой человеческой теплоты — просеивал толпу, как луч радара. Он вёл диалог с Кротовым, его правой рукой и председателем совета директоров, а также группой японских инвесторов.

Затем я наткнулась на свой тестовый объект — коренастого Альберта Дельвина, ведущего беседу с высоким и впечатляюще складным мужчиной, стоявшим у камина со скучающим видом.

Я узнала его моментально. Мы не были знакомы, но по представленным мне данным его имя — Назар Георгиевич Карамзин. Владелец одной из крупнейших строительных компаний на востоке и, по слухам, главный доброжелатель Сатарова.

И глаза Карамзина остановились на мне. Не на лице. На точке между глаз, будто он измерял траекторию удара. По моей спине, под бархатом, пробежал не холодок, словно по коже провели остриём только что заточенного скальпеля.

Ни улыбки. Ни кивка. Лишь фиксация цели в прицеле.

Мужчина с пронзительными чёрными глазами и отсутствием волос на голове выглядел устрашающе — не типичным уголовником, а жутким и очень опасным предпринимателем.

Он стоял, непринуждённо опираясь о мрамор, и его мизинец водил по конденсату на бокале, оставляя мгновенно исчезающие влажные дорожки.

— Василина? Как я рада нашему знакомству. Багир часто говорил о своих детях, но я представить не могла, насколько вы роскошны. Вы — копия Лидии.

К моему локтю прикоснулась воздушная, почти невесомая рука в перчатке до локтя. Софья Витальевна, ходячая энциклопедия светских тайн. Её глаза, тёмные и блестящие, как у сороки, сверкали неподдельным азартом охотницы.

— Вы ослепительны. И, кажется, успели ослепить красотой не одного мужчину, — женский голос сладкий, как патока, и в нём чувствовалась лесть. Она едва заметно кивнула в сторону Акима, который теперь, скрестив руки на груди, вёл тихую, но напряжённую беседу с Ланским, Кротовым и Карамзиным. Расстояние между ними сохранялось в метр, но пространство вокруг них искривилось, как воздух перед ударом молнии.

— Спасибо. Но с комплиментами вы, явно, перегнули, — ощутив ком в горле от сравнения и упоминания о матери Демида и Марианны.

— Правды не может быть много, дорогая.

— А с кем Аким Артурович ведёт диалог? — спросила я, прекрасно зная ответ, но нуждаясь в более пикантной информации.

— О-о-о, — протянула Софья Витальевна, и её шёпот стал ещё тише. — Две стихии в одной точке. Говорят, Карамзин в прошлом месяце перехватил у «Сатаров-Консолидейт» ключевой контракт на терминале в порту Восточный. — она наклонилась так близко, что я почувствовала запах её тяжёлого парфюма, смешанный с шампанским. — Поговаривают, у них есть общие интересы… за гранью легального поля. И общее прошлое, которое, судя по всему, не спешит становиться прошлым.

— Как интересно.

Она не успела продолжить, а я — осмыслить услышанное. К нашему маленькому островку сплетен приблизилась группа мужчин в безупречных смокингах — совет директоров «Сатаров-Консолидейт».

В центре находился седой Марк Ильич, его лицо, изрезанное морщинами, напоминало старую, исчерченную карту, где каждая складка означала либо мудрость, либо цинизм, а чаще — их неразрывное сплетение.

— Молодой Сатаров держит удар, — прохрипел он, не удостоив меня взглядом. — Но Карамзин… Карамзин — это ураган. Непредсказуемый. Для баланса сил, для встряски — хорошо. Для нервов и спокойного сна — катастрофа. Василина Багировна, поздравляю вас и рад познакомиться с достойной преемницей Багира Багратовича, — неожиданно поменялось русло разговора.

— Рада знакомству, — легкой улыбкой отбила оценивающий взгляд.

— Рад приветствовать вас. Вы всколыхнули наш серый мир бизнеса своей красотой, за что я вам премного благодарен.

— Что ж, надеюсь, не только моя красота послужит на общее благо компании, — начала я, но меня резко перебили.

— Надежда — у нас только и остаётся она. Я надеюсь, что слияние с компанией «Русанов Логистик» не приведёт к разорению, — вставил другой директор, тощий, с лицом аскета и моноклем в глазу. Он щурился, будто разглядывал меня под микроскопом. — Что означает безработицей для тысячи сотрудников, дитя.

— Вы не подумали, что это гениальный, многоходовый манёвр, господа? Я уверена, что Аким Артурович знает лучше, как поступать, не подвергнув рискам концерн. И, судя по всему, решение по слиянию принималось вами всеми, в том числе, так к чему сейчас сотрясать воздух.

— Браво. Ваша прямолинейность будоражит и обезоруживает.

Аким, будто уловив нить разговора сквозь гул зала и музыку, небрежно отстранился от Карамзина и направился к нашему кругу. Он шёл с Владиславом Кротовым. Не сквозь толпу. Он двигал само пространство, и люди расступались перед ним неосознанно.

Они замирали, отступали на полшага, и возникал идеально ровный, безмолвный коридор.

— Обсуждаем погоду, Марк Ильич? — спросил Кротов.

— Погоду? — хрипло усмехнулся старик. — Мы наблюдаем за тектоникой плит, — его взгляд, мутный и при этом невероятно пронзительный, скользнул по мне.

— Василина Багировна, — продолжил Кротов, — мои поздравления. Багир выбрал… яркую преемницу. Надеюсь, ваша яркость не окажется фейерверком — красиво, быстро и в пепел.

— Я предпочитаю сравнивать себя не с фейерверком, а с линзой, Владислав Геннадьевич, — отозвалась я, заставляя голос звучать твёрже. — Чтобы сфокусировать рассеянную энергию и направить её в нужную точку. Например, на укрепление тех самых «берегов».

— Линза? — вступил директор с моноклем, Щукин. — Опасный предмет. Может и сконцентрировать свет, и прожечь дыру насквозь. Вы кем видите себя в совете? Инструментом концентрации или источником возгорания?

— Тем, кто видит, куда дует ветер, господин Щукин, — парировала я. — И пока вы спорите о прочности старых стен, пора думать о том, как строить новые. «Русанов Логистик» — не угроза. Это свежий глоток воздуха. А Аким Артурович, — я бросила взгляд на Сатарова, — как раз тот, кто умеет держать баланс между традицией и риском.

Марк Ильич хмыкнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Смело. Багир бы аплодировал. Но помните, дитя: в этом зале аплодируют часто. А после — ждут первого промаха, чтобы разорвать в клочья.

— Довольно, господа, на сегодня достаточно, — вмешался Аким, и голос доносился тише звуков оркестра, но он начисто перекрыл все остальные в радиусе десяти метров. Он легко, почти дружески кивнул директорам, а затем его взгляд, тяжёлый и всевидящий, упал на меня. — Однако, Василина Багировна, я должен уточнить: что вы подразумеваете под свежим глотком воздуха? Вероятно, у вас есть план, как повысить капиталы компании от слияния?

— Безусловно, есть. И на ближайшем собрании в деталях продемонстрирую вам куда могут привести перспективы, Аким Артурович, — голос прозвучал из моих губ ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

— Перспективы — вопрос угла обзора, — он взял бокал с подноса у проходящего официанта, не глядя на него. — Вот, например, перспектива Назара Георгиевича, — лёгкий, едва заметный кивок в сторону Карамзина, который теперь наблюдал за нами с откровенной, кривой усмешкой, играющей на его губах. — Он свято уверен, что любая система, даже самая прочная, имеет слабое звено. Одно неверное, слишком сильное движение в нужной точке… и запускается необратимая цепная реакция. Распад.

— Вы вновь о контроле? — спросила я, прекрасно понимая, что нет. Но нужно что-то говорить, заполнять тишину.

— О деталях, Василина Багировна, — отпив небольшой глоток, Аким не выпускал из зрительного поля. — О том, как легко они ускользают, превращаясь в хаос. Это и есть главный риск любого сближения.

Едва Сатаров договорил, разрывая наш круг, присоединился Назар Карамзин. Мужчина подошёл легко, по-спортивному упруго, его движения были полной противоположностью сдержанной, взрывной мощи Акима. Энергетика от него исходила иная — не давящая, а проникающая, как сквозняк.

— Хочется уже прервать этот затянувшийся философский поединок, — его бархатный, грудной голос звучал насмешливо и в то же время обволакивающе. — Аким, ты терроризируешь даму. Неужели не видно, что ее клонит в сон от вашего пафоса? А вы, Василина Багировна, как мне стало известно, не только гениальный стратег, но и ценитель по-настоящему острых ощущений. — Его взгляд, оценивающий, бесстыдный и изучающий до мурашек, скользнул по мне сверху вниз, будто снимая мерку. — Мой новый «Лексус» скучает по достойному сопернику на ночной трассе. Несколько недель назад вы показали поистине лихой мастер-класс. Я был очарован. И сказать по правде, искал вас... —добавил многозначно.

Лёд тронулся у меня в жилах, сменившись ледяной водой, которая заполнила всё тело. Он. Второй гонщик в той безумной подпольной гонке. Он был тем, кто не отставал ни на метр, кто отвечал на каждый мой рискованный манёвр своим, ещё более дерзким.

Аким замер. Вся мощь тела, секунду назад расслабленная и уверенная, мгновенно собралась, напряглась, как у крупного хищника, учуявшего на своей территории чужого, не менее опасного зверя.

Медленно и с преувеличенной вежливостью Аким повернул голову к Карамзину. Шея у него напряглась, обнажив сухожилия.

— Назар Георгиевич. Вы, как всегда, находите… самые неожиданные точки входа. Даже в мир частных развлечений.

— Жизнь — это гонка, дорогой Аким, — Карамзин широко, по-волчьи улыбнулся, обнажив белоснежные, идеальные зубы. — Кто не жмёт на газ до упора, кто боится скорости… — он сделал театральную паузу, — …тот не пьёт шампанское на всех мероприятиях. А пьёт молоко на сон грядущий в собственной спальне. Скучно. Кстати, о скорости и нагрузке. Мне поступило одно очень интересное предложение. Консолидация всех транспортных потоков в южном регионе. Колоссальный проект. Как думаешь, твоя команда выдержит такую… форсированную, экстремальную нагрузку? Или стоит мне поискать партнёра с более молодым, гибким флотом и, что куда важнее, с более горячими, необузданными амбициями?

Это был выстрел в упор. Открытая публичная провокация, брошенная в лицо. Воздух между нами тремя сгустился, стал вязким и раскалённым. Софья Витальевна и директора замерли, превратившись в алчущих зрителей дуэли двух титанов.

Аким поставил бокал. Звук хрусталя о мрамор прозвучал в наступившей тишине как хлопок.

— Моя команда справляется с любыми вызовами, Назар. А мои амбиции… — его синий взгляд, давящий, перешёл с Карамзина на меня, — …всегда имеют одну, чётко видимую цель. Игра на два фронта — неэффективна. Более того, она опасна для всех причастных. Я предпочитаю концентрированный удар.

Он сделал шаг ко мне, сократив дистанцию. Его дыхание, с ароматом игристого и холодной стали, коснулось кожи.

— Блестяще, Василина, — прошипел он так, что слова были едва различимы. — Гонки с прямым конкурентом. Подвергла риску свою жизнь. Что ты там делала? Искала красоту момента? — удар ниже пояса. — Или в деталях демонстрировала перспективы? В нашей игре есть железное правило: за каждый не просчитанный, слепой риск платят сполна. Всей ставкой. Наш танец, — маленький кивок в сторону танцпола, где пары кружились в фальшивом блаженстве, — он только начинается. Но музыка уже звучит. И ты теперь — не просто зритель. Ты — в самом центре. Выбор остаётся за тобой, мог бы я сказать ранее. Но время на раздумья истекло.

Не дав мне вымолвить ни слова, не дав протеста или согласия, он коротко кивнул директорам и Карамзину. На лице Назара Георгиевича теперь играла заинтригованная усмешка, будто он только что увидел начало спектакля, который превзошёл все ожидания. Аким развернулся и растворился в толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя вихрь перепаханного пространства.

Карамзин покачал головой, делая глоток шампанского.

— Как драматично. Он всегда любил эффектные выходы. Но знаете, таким я вижу Акима впервые, — Карамзин снова посмотрел на меня, и теперь тёмный взгляд наполнился заинтересованно-деловым, — в гонках иногда важнее не тот, кто ведёт, а тот, кто умеет ждать своего момента. И выбирать правильных попутчиков. Подумайте об этом. Ваша «оптика»… она могла бы осветить очень интересные перспективы. Не только в «Сатаров-Консолидейт».

Он откровенно намекал на нечто большее. На альянс. На игру против Акима? Или просто на разменную фигуру в их войне?

— Я ценю ясность, Назар Георгиевич. Но пока я разбираюсь с правилами игры. Не спешу переходить за другой игровой стол.

— Мудро, — он кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Но столы иногда сдвигаются сами. И фигуры падают. Буду рад, если решитесь на пробный заезд. В бизнесе или на трассе. Обещаю, скучно не будет.

— Спасибо за предложение, но вынуждена отказать.

— Ну, зато успел заинтересовать.

— Это вы сделали вывод со своего раздутого эго?

— Меня вам не представили, как, впрочем, и я этого не сделал, однако моё имя тебе известно, Василина.

Он откланялся и отошёл, оставив меня под перекрёстным огнём взглядов: циничных — директоров и оценивающего — его.

Голос Карамзина скрипел в голове, а слова Акима всё ещё жгли изнутри — уши, щёки, самый мозг, выжигая в нём всё, кроме чувства унижения и ярости. И я не сразу, сквозь внутреннюю кремацию, уловила сказанное. Откуда? Откуда ему известно о том, что происходило за закрытыми дверями совета директоров?

Мой взгляд, метнувшийся в поисках ответа, любой точки опоры, наткнулся на неё. Она стояла в стороне, в полусотне шагов, прислонившись к косяку высокой двери, ведущей в зимний сад.

Адель. Бывшая жена Акима. Её черное платье казалось не просто чёрным — оно было отсутствием цвета, пустотой, вырезанной в форме идеального женского тела. Платье настолько простое, что становилось вызывающим.

Она изменилась. Из брюнетки в платиновую блондинку, её светлые, почти белые волосы собраны в безупречный узел. Лицо — маска спокойствия, и слишком бледное. Казалось, она никого не замечала, девушка пристально смотрела на Акима.

И тут воздух в зале переменился окончательно. Музыка стихла на высокой ноте. Все взгляды, как по команде, притянулись к мраморной лестнице. Аким поднимался на подиум. Не шёл — восходил, с той же неотвратимостью, с какой поднимается прилив. Свет софитов лился на широкие плечи, отливая на смокинге синевой вороньего крыла.

Он взял микрофон. Тишина стала абсолютной.