Глава 24

Вальтц сидит на полу, прислонившись к стене, а его рыжая дубленка небрежно брошена рядом. Интересно, как ему удалось оказаться здесь так быстро.

И интересно, а где сейчас…

— Ищете мистера Максвелла?

Небрежно веду плечами, будто сомневаюсь в ответе.

— Он скоро придет, мисс Локуэл. Присоединяйтесь… раз уж вы здесь.

Мужчина говорит спокойно и в его голове даже проскальзывают дружеские нотки. Но меня они не обманут — в глазах Лавджоя застыла тьма. Липкая, неприятная, она засасывает в себя даже если просто стоишь рядом. Я понимаю это прежде, чем делаю выводы — и, отвернувшись, оглядываю зал.

Огромный. Просто невероятно — и, запрокинув голову, я рассматриваю каменные стены, теряющиеся во тьме потолка. Туда даже свет факелов не достает и на мгновение мне кажется, что я стою под беззвездным небом. Cтатуи здесь тоже есть. Правда, всего две: одна горгулья обнаруживается рядом с дверью, а вторая занимает место напротив. А в дальней части обнаруживаются стоящие ровными рядами стеллажи. Пустые — весь архив отсюда вынесен уже давным давно.

— Старое хранилище, — голос Вальтца раздается немного снизу, — говорят, здесь оживает древняя магия — та, о которой забыли в наши дни. Она навсегда осталась похоронена в запрещенных книгах и лишь иногда о ней можно вспомнить в местах вроде этого.

— Вы поэтому так сюда стремились? — я поворачиваю голову.

Скрывать, что я все знаю, смысла нет. Да и Лавджой, похоже, того же мнения — тихий смех долетает до меня в тот же момент.

— Вы умны, мисс Локуэл. Мне не стоило вас недооценивать… хотя, если честно, это сыграло мне на руку.

— Что вы имеете в виду?

— Вас. Врожденное любопытство не даст вам пропустить все самое интересное.

Я все-таки смотрю на него. Искоса, быстро — но успеваю заметить и искорку веселья в выцветших глазах, и косую ухмылку, и…

— Как вы догадались, Мейделин?

— Миндаль, — скрываться уже бесполезно, — я видела, что вы чистили его. Ну а обыск в вашей комнате все подтвердил.

Я блефую — поверхностный осмотр вряд ли можно назвать обыском, но инквизитору этого знать не обязательно. Но пронять его сложно — и даже моя эмоциональная реплика оставляет его ухмылку без изменений.

— Вас найдут, Вальтц, — я не собираюсь сдаваться, — найдут и предадут заслуженному наказанию.

— Возможно. Но к тому времени я уже буду далеко, — хмыкает тот и неуловимым движением перетекает на ноги, — я бы с вами поговорил ещё, но, к сожалению, мне придется заняться делом. Присядьте, мисс Локуэл, — и он приглашающе указывает мне на свою дубленку, — в ногах правды нет.

И я действительно отхожу к стене — оттуда лучше обзор. Сажусь на корточки, упираю колени в локти и наблюдаю, как инквизитор скользит вдоль стены, набрасывая на неё легкую сеть неизвестного мне заклинания. Вступить в схватку с Вальтцем сейчас — несусветная глупость. Я понимаю это так же отчетливо, как и то, что справиться с инквизитором может лишь другой инквизитор. И, если я правильно поняла и Лавджой действительно хочет отомстить Риндану, то Максвелл должен появиться здесь с минуты на минуту.

На фоне трудоголизма Лавджоя сидеть сложа руки вовсе не хочется. Я решаю рискнуть и запускаю по залу тонкую нить пристального сканирования: любимое заклинание отца. Тонкое, незаметное, оно незримой нитью прочесывает зал на предмет наличия скрытых заклинаний. И, вспыхивающие то тут, то там искорки, видимые только мне говорят о том, что инквизиторы подготовились хорошо.

Форменные заклинания ловчих сетей для поимки беглых преступников обнаруживаются под потолком — наверное, их задача будет упасть в нужный момент. Странные голубые искорки какого-то незнакомого мне заклинания обнаруживаются у обеих статуй. А ещё вдоль стен протянута красная нить — и мне не приходится догадываться о её предназначении.

— Да, мисс Локуэл, заклинание поимки одаренных, — Лавджой приближается неслышно, но я даже не вздрагиваю, услышав над ухом его голос, — из книги заклинаний темных веков. Глупо быть честным по отношению к тому, кто изначально не честен с нами.

— Интересно, Риндан в курсе?

— Скажем так, догадывается. Он не во всем такой педант, как в отношениях.

Додумывать, что это значит, я не собираюсь, равно как и дискутировать по этому поводу. Но этого и не требуется — инквизитору явно хочется поговорить.

— Конечно, я не рассчитывал остаться без помощи в этот важный день, — продолжает рассуждать он.

— Вы про Алвиса? — я даже не оборачиваюсь.

Я точно не знаю, но спрашиваю наобум. Мне почему-то кажется безумно важным сейчас выяснить как можно больше.

— Алвис… — Вальтц хмыкает, — ему не стоило столько времени проводить в компании моей супруги, верно. Но… мисс Локуэл, это маленькая рыбка. Вы ведь знаете, что его арестовали?

Отпираться смысла нет, поэтому я просто киваю.

— Его допросят, после чего решат его судьбу.

— Если он заговорит, я буду очень удивлен. Такие люди любят делать все исподтишка, а когда приходит время отвечать, у них обычно не находится слов.

Вальтц явно сменил тему и, понимая, что более удобного случая не найти, я прощупываю почву:

— Значит, ревность?

— Не только, — Лавджой даже не удивляется вопросу, — понимаете, мисс Локуэл, я собственник. Да, мне стоило внимательней отнестись к выбору спутницы жизни, но, признаться, я увлекся. Тогда мне казалось, что вместе мы перевернем мир… — он на миг запинается, но быстро выравнивается, — ошибался. Так часто бывает.

— Вы могли просто развестись.

— Мы и развелись. Но, знаете ли, выяснилась одна любопытнейшая подробность… — Вальтц глядит на меня и, сама того не замечая, я подаюсь вперед, желая услышать то, что сейчас прозвучит, — оказывается, я ненавижу тех, кто ни во что не ставит институт брака.

— Но Максвелл ведь не такой.

— Да, вы правы. У него вина похлеще — он унизил мою супругу.

Я хочу сказать, что вряд ли констатация факта является унижением, но вовремя закрываю рот. Лишь качаю головой: кажется, ситуация серьезней, чем кажется.

— Когда он сообщил мне, что командирован в Лаерж, я сразу же подал прошение. Давно хотел сюда попасть.

— Из-за хранилища?

— И из-за него тоже. Вы знаете, что здесь была самая большая в королевстве библиотека темных искусств?

— Нет, — в свете новых вводных разговор продолжать не хочется, — не знаю.

— Да, была. Это потом хранилище превратили в тюрьму для одаренных, а раньше это была богатейшая обитель знаний. И у здания есть своя особенность. Вы ничего не чувствуете, Мейделин?

Я озираюсь — стены как стены, только очень древние. И лишь потом до меня доходит…

— Эмоции. Здесь нет эмоций.

Ожидание на лице Вальтца сменяется одобрением:

— Верно, мисс Локуэл. Все эмоции сейчас внизу, в темницах. Поверьте, любой из промышляющих таким ремеслом отдал бы все, чтобы занять мое место.

— Но тем не менее, не занял. Чего вы хотите добиться, мистер Лавджой? Взорвать кардинала вместе с толпой невинных людей?

— Именно! — в глазах мужчины на мгновение сверкает торжество, смешанное с какой-то затаенной болью, — меня слишком долго искали, Мейделин. Пришло время уходить на покой. А финальный аккорд должен быть ярким.

Я хочу ответить, что так нельзя, что не должны страдать невинные люди, но меня вместо этого разбирает нервный смех. И я не могу ему противиться — смеюсь, как в последний раз. Мой голос отражается от стен и гаснет в мраке потолка. Но я смеюсь — смеюсь, потому что не могу остановиться. Смеюсь, потому что это единственный выход.

— У вас не получится, — наконец исторгаю, вытирая глаза, — вас все равно найдут и тогда…

— Думаете? — перебивает меня он и тут же, не дождавшись ответа, продолжает, — нет, мисс Локуэл. Если я все сделаю правильно, обо мне забудут. И останусь я на обочине жизни в каком-то спокойном, умудренном жизнью городке. Может быть, даже здесь.

— Вам не дадут жизни, — я все равно пытаюсь бороться.

Эмоций нет — даже внутри плещется серая пустота напополам с безысходностью. Я уже даже не задаюсь вопросом, где же Максвелл — полученная информация погрузила меня в какое-то подобие транса. Я лишь слежу за плавными передвижениями Лавджоя, констатируя, что инквизитор не торопиться. Будто знает что-то, недоступное мне.

— Как вы это делаете?

Я не сразу осознаю, что прозвучавший голос принадлежит мне. Лишь после того, как ловлю удивленный взгляд Вальтца, понимаю, что все-таки нарушила тишину хранилища. Но отреагировать не успеваю — инквизитор поднимает руку и, повинуясь его указующему жесту, я смотрю наверх.

Крошечные зеленые искорки проступают из темноты потолка почти сразу. Они едва заметные, но берут числом — и на миг мне кажется, что я стою под звездным небом. Искры вспыхивают одна за другой, собираясь в причудливые узоры и двигаясь в хаотичном порядке. Не сдержавшись, я ошеломленно выдыхаю, во все глаза глядя на незнакомое мне заклинание.

— Позволите небольшой ликбез, Мейделин? — довольно усмехается Вальтц, — позвольте представить вам мое изобретение. Я назвал его “Иерихон” и, уж поверьте мне, эти крошки способны устроить настоящий ад на земле.

Услышав такое, я сглатываю: крошечные светлячки под потолком уже не кажутся мне такими симпатичными.

— За основу я взял заклинание опустошения резерва, которым пользуются в госпиталях. Некоторые эмпаты до сих пор попадают туда с переполнением, представляете… И изменил его, добавив кое-что дополнительно.

Он замолкает, наверное, предоставляя мне возможность восхититься его талантом. Но я молчу и инквизитору ничего не остается, кроме как продолжить.

— Испытывал долго: вначале малыши воспламеняли эмоции слабо, предпочитая сжигать их. Но мне нужно было больше — и пришлось работать еще несколько лет прежде, чем я смог добиться ожидаемого в полной мере.

— Тренировались на кошках?

Мой сарказм не долетает до цели — разбивается о ехидное:

— Скорее, на людях. Заклинания, которые активируются эмоциями, нельзя испытывать на животных.

— Вы поэтому откачали отсюда все…

— Эмоции? Да. Определенная их концентрация послужит детонатором. Правда, активируются они медленно… зато от них нет защиты. Поверьте на слово — это стоило мне целых трех неудачных испытаний. Хотелось мощи, знаете ли…

— Но взрыв лаборатории был сильным.

Я не уверена наверняка, но бью наобум — и по округлившимся глазам Лавджоя понимаю, что попала.

— Вы и об этом знаете, мисс Локуэл, — усмехается тот, — что ж, примите мое восхищение вашей эрудицией. Не каждый день мне попадаются столь умные женщины. Жаль, ненадолго.

Я открываю рот, набираю воздух — хочу сказать что-то несомненно умное и очень зубодробильное, но не успеваю — на мгновение застыв, Лавджой поднимает палец вверх, призывая к тишине.

— У нас гость.

Но я и без того уже вижу застывшего у входа Риндана. И последнему требуется пара мгновений, чтобы оценить обстановку. А затем… глаза инквизитора прищуриваются, ноздри хищно раздуваются и по всему залу раздается ошеломленное:

— Мейделин?..

Предупреждающий возглас застревает в горле и вместо того, чтобы предупредить инквизитора, я позорно откашливаюсь, тщетно пытаясь выдавить из себя хоть что-то.

— Представляешь, Риндан…

Но Максвелл не реагирует — повернув голову, он смотрит на меня. Я не могу ничего прочесть в этом взгляде невероятных зеленых глаз. Зато чувствую другое: неуловимо изменившуюся атмосферу в зале. Для того, чтобы понять причину, мне приходится всего лишь перевести взгляд на Вальтца — и слова рвутся из груди будто сами по себе.

— Риндан, это он.

Брови инквизитора лишь на миг подымаются вверх — и тут же возвращаются обратно. Риндан смотрит на меня с привычной иронией, будто взвешивая прозвучавшее. Зато Лавджой времени не теряет — он сохраняет привычное выражение лица, да и руки расслаблено висят вдоль тела. Но бдительности я не теряю — и, видя, как мужчина делает крошечный, почти незаметный шаг назад, кричу первое, что пришло в голову:

— Вниз!

Я использую короткую команду — знаю, что подобные знания вбивают нам в подкорку. И это помогает — Риндан моментально падает вниз. Распластывается по полу, будто леопард перед прыжком, а неизвестное мне заклинание, представляющее из себя серый склизкий комок, пролетает над ним и впитывается в стену. Я даже не заметила, как Вальтц его сплел — лишь дрогнувшее заклинание сканирования подсказало мне намек на это.

— Мейделин, в укрытие! — только и командует Максвелл, перекатываясь и вновь вскакивая на ноги. Лавджой времени не теряет — и, пока я получаю ценные указания, он, отступив на шаг, взращивает на ладони очередное заклинание.

Статуя горгульи в свете развернувшихся событий кажется очень подходящим убежищем и, развернувшись, я изо всех сил бегу к застывшему каменному изваянию. Мимо свистит какое-то заклинание и левый бок обдает жаром. Спасает неизвестная защита — на мгновение засветившись серым светом, она тут же покрывается сетью мелких трещинок.

Сзади раздается рычание и сильный удар, но я уже не оборачиваюсь — и, забежав под защиту расправленных крыльев, прижимаюсь к боку чудовища, пытаясь отдышаться. И, лишь восстановив дыхание, выглядываю из-за статуи.

Инквизиторы застыли друг напротив друга и их волосы трепет взявшийся будто из ниоткуда ветер. Горячий — я чувствую это, когда очередной порыв бьет меня в лицо. Узел на затылке, кажется, не способны сдержать уже никакие шпильки — и я лишь морщусь, чувствуя тяжелый вес освободившейся косы. Звездное небо на мгновение вспыхивает всеми цветами радуги, а затем начинает закручиваться по центру в гигантскую воронку. Это зрелище и пугает, и завораживает — и, не смея оторвать взгляд от безумия, творящегося наверху, я почти пропускаю фразу Вальтца.

— Ну вот и все.

Лавджой стоит, опустив руки и плечи его расслаблены. И в другое время я бы купилась на эту превосходную актерскую игру… если бы не наш разговор.

Нет, все-таки рановато я спряталась. А значит, придется вернуться.

— Мистер Лавджой, — я все таки выхожу из-за статуи, стараясь не обращать внимания на безумный взгляд Максвелла. Инквизитор, кажется, в ярости — но не произносит ни слова, за что заслуживает мою негласную благодарность.

— Мисс Локуэл? — Вальтц так и не поворачивает головы.

И я решаюсь.

— Я видела папки у вас на столе. Личные дела вашей супруги и некоторых инквизиторов…

Он все-таки смотрит на меня. Но это уже неважно — куда более важным мне кажется необходимость дать Риндану хоть какую-то информацию о происходящем.

Пусть даже и таким способом.

— По передатчику вы сообщили, что слишком долго готовились. К чему?

Кажется, я затронула запретную тему. На лице инквизитора проступает злость — ненадолго, всего на мгновение, сменяясь непроницаемой маской, но этого хватает, чтобы внутри всколыхнулась волна первобытного, животного страха.

— Мейделин, назад, — раздается тихий, на грани шепота приказ. Но ноги меня уже не слушают — я будто врастаю в холодный камень пола, понимая, что сейчас, кажется, начнется необъяснимое.

И не ошибаюсь.

Мир будто взрывается мириадами искр и, отшатнувшись, я падаю на пол, больно ударившись о какой-то выступ. Но обращать внимания на подобные мелочи нет времени — я заползаю под укрытие когтистых каменных лап и лишь оттуда решаю обозреть открывшуюся мне картину.

Одной из стен зала больше нет — вместо нее я обнаруживаю искрящуюся арку портала, через которую проглядывает разгорающийся в небе закат. Мне хватает лишь одного взгляда сквозь подрагивающую мутную дымку, чтобы понять, куда он ведет.

— Я понял, что тебе нужно, — холодный голос Максвелла разрезает тишину, как горячий нож — масло, — думаешь, выстроив портал на пустоши, сможешь на что-то повлиять?

— Однозначно.

— И чем тебе кардинал не угодил?

Риндан говорит спокойно, размеренно и, кажется, даже с выражением. Но я не тороплюсь обманываться — сквозь его дружелюбное выражение лица проступает ещё одно. Оскал, маска — как не назови, а сути все равно не передаст.

— Я догадывался, — продолжает инквизитор, — только контекста так и не смог понять. Зачем?

Но Лавджой не торопится отвечать — криво ухмыльнувшись, он переводит глаза на меня и под этим цепким, лапким взглядом я вдруг понимаю, чего мне так не хватало в своих умозаключениях.

Цели.

— А ведь это не из-за ревности. Верно, мистер Лавджой?

Я не уверена в том, о чем говорю — лишь руководствуюсь невнятными догадками-полунамеками. Не станет человек, достигший таких высот, рушить все из-за ревности.

Точнее, только из-за неё.

По щеке уже давно пролегла горячая струйка и только теперь я вытираю её ладонью. Так и есть — кровь. Судя по глухой боли, у меня рассечена бровь — но стоит ли думать об этом сейчас?

— Я понимаю, вам выгодно прикрыть все изменами вашей супруги. И, возможно, я бы поверила в вашу благородную ярость по поводу распавшейся семьи, но…

Ноздри Вальтца раздуваются и, кажется, инквизитор едва сдерживается, чтобы не броситься на меня. Но я продолжаю:

— Вы слишком затянули. Ваши коллеги не настолько провинились, чтобы разрабатывать ради них такую операцию. Понимаю, месть — это блюдо, которое подают холодным. Но в вашем случае оно уже покрылось корочкой льда.

Я все-таки позволяю себе улыбку — короткую, испуганную и наверняка косую. Как точку в своей речи.

— Я, кажется, понял… — медленно изрекает Риндан и я вздрагиваю, настолько нервно это звучит в рваной, застывшей тишине зала, — ты ведь всегда входил в комиссию расследования взрывов. И на севере, и в столице… — он, будто забывшись, проводит рукой по лицу, откидывая спутанные пряди, — мне всего лишь стоило поставить другие вводные.

— Уже не поставишь, — качает головой Вальтц, — слишком многое стоит на кону, чтобы я позволил перейти мне дорогу.

Но Максвелл улыбается — иронично и слегка грустно — и смотрит на меня. И я тону в этом щемящем чувстве боли, замешанной на какой-то скрытой досаде и злости.

— Риндан…

И, кажется, только сейчас, в этом проклятом старом хранилище, под псевдозведным небом и перед открытой воронкой огромного портала я понимаю, что не готова в одночасье потерять так недавно приобретенный смысл жизни.

— Назад, — тихо командует Максвелл, поднимая руки.

Но я качаю головой и все-таки делаю шаг.

Пытаюсь сделать.

Упругий горячий ветер бьет меня в грудь. Он, словно змея, закручивается вокруг тела и отрывает от пола. Перед глазами проносится зал и меня ощутимо, но мягко впечатывает в противоположную стену. Я сползаю по холодному полу рядом с угасающим факелом, глядя, как кружат друг напротив друга два инквизитора. Два хищника.

Два человека, у каждого из которых своя правда.

Первым наносит удар Лавджой и я закрываю рот руками, чтобы не выдать свой испуг криком. Огромный яркий шар летит прямо в Риндана, а тот, кажется, не собирается ничего предпринимать — лишь стоит и смотрит в лицо своей неминуемой смерти.

И лишь в последний миг, когда я уже готова зайтись в неминуемом вое, делает крошечный шаг влево, пропуская смертоносный шар мимо себя.

— У тебя всегда были проблемы с точностью, — комментирует он, поднимая руку.

Его заклинание меньше и тусклее. Серая клякса, сорвавшаяся с пальцев инквизитора, в полете расправляется в тончайшую серебристую сеть, накрывшую Вальтца. Яркая вспышка сработавшего заклинания ослепляет, но закрываю глаза я лишь на миг, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Черт, как это невовремя!

Когда я вновь смотрю на инквизиторов, то не вижу ровным счетом ничего — мир заволакивает едким туманом. Слыша лишь сильные удары, от которых сотрясается пол, я пытаюсь подняться на ноги. Тщетно — очередной удар и просвистевший совсем рядом с моей головой огненный сгусток заставляет упасть обратно на четвереньки. Ещё одно заклинание пролетает прямо надо мной, с громким чавканьем впитываясь в стену и покрывая ту сетью морщин. Думать о том, что это значит, времени нет и я, стиснув зубы, бросаюсь вперед, слыша, как за моей спиной обрушивается древний камень.

А потом приходят они. Эмоции.

Их так много, что первое мгновение я захлебываюсь в водовороте чужих чувств, захлестнувших меня. Боль, отчаяние, какая-то застарелая, пронзительная надежда, ненависть, ещё боль… Это все течет из темнеющего провала стены, заполняя зал и заставляя водоворот наверху двигаться быстрее. Я стискиваю зубы, ощущая, как ногтями царапаю каменные плиты пола и, с нечеловеческим усилием открыв глаза, смотрю в темноту потолка, рассеиваемую всполохами искр. Как там говорил Вальтц, “Иерихон”? Сколько же лет ему понадобилось, чтобы собрать это дикое, невозможное оружие, способное разом погубить сотни жизней?

Будто откликаясь на мой взгляд, сияние искр становится ярче. Очередной порыв раскаленного ветра лижет мое лицо и я щурюсь, пытаясь понять, кажется ли мне это или нет.

Не кажется — стоит лишь ветру утихнуть, как движение сверху дает понять, что я не ошиблась. Искры приходят в ход и движутся уже быстрее, а водоворот на миг вспыхивает и обнажает невидимое ранее. Сквозь темноту, словно в страшном сне, проступают очертания гигантской сети и я лишь тихо всхлипываю, осознавая происходящее.

Лавджой говорил, что заклинание активируется при наличии в зале определенного количества эмоций. И, судя по изменениям в недвижимой картине, все началось сейчас.

Эмоции кружат вокруг меня, окружая невидимым коконом. Кажется, я даже вижу их — невнятными белыми бликами в дыму. Отец говорил, что в моменты крайнего потрясения мы можем видеть эмоции и сейчас, наверное, пришел тот момент.

Я провожаю взглядом ближайшую — с длинным хвостиком, похожую на комету. В голове звенит и резерв, точно откликаясь на близость эмоций, дает знать о себе сосанием под ложечкой и, наблюдая, как ускоряется вращение искр, я все-таки отрываю голову от пола.

Бой продолжается — я понимаю это по ярким вспышкам, мелькающим в тумане и тихому губу, сопровождающему происходящее. Масвеллу явно не до заклинания. А значит, придется разбираться самой.

Наверное, именно эта гремучая смесь чужих ощущений, которых с каждым мгновением становится все больше, и становится решающей. Понимая, что я могу повлиять на их концентрацию только одним способом, я принимаю нелегкое решение. Наверное, каждому в своей жизни нужно рискнуть чем-то ради другого. Или других. И, уж если я и стала одаренной, то почему бы мне не попробовать — или хотя бы попытаться попробовать — спасти всех тех, кто собрался наверху?..

Эмоций здесь много, но я слишком тороплюсь — и глотаю ближайшие, впитываю, как при самом тщательном допросе. Гигантский водоворот над головой начинает тусклеть и, на миг вынырнув из процесса поглощения, я с кристальной четкостью осознаю — работает! Однозначно работает — видимо, Вальтц сообщил не все и для окончательной активации определенная концентрация эмоций должна поддерживаться некоторое время.

Только вот я теперь этого времени не дам.

Прикрыв глаза, я втягиваю очередную порцию щедрого угощения, парящего вокруг. От избытка чувств хватаю слишком много — и сознание послушно плывет, давая мне понять, что половина резерва уже заполнена. Вот только эмоций вокруг еще слишком много и у меня нет права остановиться.

Чувствуя, как продолжает заполняться резерв, я запускаю по залу сканирующее заклинание и едва не вздрагиваю от радости — кажется, поток эмоций, попадающий сюда через пролом в стене, иссякает. По крайней мере, эмоции больше не валят лавиной и похожи, скорее, на ручеек. А значит, там, где было их скопление, теперь осталось совсем мало.

Если осталось вообще.

Но в хранилище еще много эмоций — и, чтобы втянуть в резерв хотя бы большую часть, мне приходится сосредоточиться. Но теперь я действую избирательно — вылавливаю в массе кружащих бесплотных тел самые сильные и лишь после того, как они заканчиваются, берусь за эмоции поменьше. Самые мелкие решаю проигнорировать и…

Я так и не понимаю, когда все заканчивается. В зале внезапно воцаряется тишина — полная, непроглядная. Приоткрыв глаза, я вглядываюсь в беспросветную темноту потолка. Кажется, я все-таки обхитрила Вальтца — только вот, боюсь, слишком большой ценой.

Непрекращающаяся судорога проходит по телу и, перевернувшись на бок, я подтягиваю колени к груди. Мысль о том, как там Максвелл, проходит по краю сознания: сил нет даже на то, чтобы думать. Грустно усмехнувшись, я чувствую, как холодеют кончики пальцев. Все как в прошлый раз — ничего дополнительного.

Ничего лишнего.

Мир вокруг расплывается и даже свет факелов расползаются невнятными желтыми пятнами. Где-то неподалеку я слышу непонятное потрескивание, но узнавать источник шума уже поздно — я только стучу зубами, ощущая леденящий холод, заковывающий меня в свои объятия. И последней приходит темнота.

Звуки врываются в мое забытье неожиданно и я едва слышно стону, пытаясь понять, что происходит. Голоса — кажется, я узнаю низкий тембр Лоуренса. Возню и встревоженные шепотки. Очертания почему-то темного зала и оскаленную пасть горгульи совсем рядом.

А ещё — тепло чужого тела и руки, подхватившие меня.

Риндан — я почему-то знаю, что это он — несет меня ярко освещенными коридорами мимо прижавшихся к стене людей. Где-то среди них я замечаю лицо Дейрна. Лекарь, кажется, даже делает шаг вперед — но останавливается, пригвожденный к месту Максвелловским рыком:

— Назад!! Я сам!

Длинная лестница, по которой мы поднимаемся, никак не желает заканчиваться и я почему-то испытываю приступ раздражения. Этому однозначно способствует переполненный резерв — и, к сожалению, я знаю, что это значит: времени у меня не так уж и много. Сомневаюсь, что в Лаержской крепости найдется лекарь столичного уровня, способный разобраться с моим переполненным резервом. У Джо, возможно, были бы шансы… но до Лойса слишком долго ехать.

Хлопает дверь и в уши врывается ещё один поток встревоженных голосов.

— Сюда, — командует кто-то и меня проносят в дверной проем. Я приоткрываю глаза — и знакомая люстра сразу наталкивает меня на мысль, где мы находимся. Лоуренс пожертвовал под мою кончину свой кабинет? Как мило!

Меня вносят в комнату и кладут на кожаный диван так бережно, будто я хрустальная ваза из Нойремштира. Обувь покидает мои ноги моментально — а надо мной склоняется Риндан:

— Мейделин!!

Я вижу лишь темный силуэт: окружающий мир приветливо расплывается разноцветными пятнами. И, к сожалению, я хорошо знаю, что это значит: переполнение резерва достигло критической точки и сейчас мне уже ничего не поможет. Кроме…

— Риндан… — шепчу, улыбаясь пересохшими губами.

Он рядом. Рядом… И с ним все хорошо, в отличии от меня. Но какая, на самом деле, уже разница?

Судорога проходит через все мое тело и я послушно поддаюсь на волю своего дара: пальцы уже не слушаются, ещё немного — и произойдет выброс всего накопленного. Вряд ли после этого со мной будет все в порядке, но разве это имеет теперь значение?

— Мейделин, маленькая моя, — встревоженный донельзя голос Максвелла раздается прямо у моего уха, — слушай меня внимательно. Сейчас будет больно. Очень больно. Но просто знай, что я рядом. Я с тобой. Ты поняла?

Не сразу, но мне удается кивнуть. Мне плевать, что будет, я уже готова ко всему. Но тот факт, что он здесь… а говорил, эмоции сдерживать умеет…

Боль приходит внезапно. Просто ударяет в виски и растекается по всему телу. Кровь в жилах, кажется, вскипает. Меня выгибает в немыслимой позе так, что моя макушка упирается в холодную кожу дивана. У меня даже сил кричать нет — я захожусь в безудержном хрипе, впиваясь пальцами в покрывало, ломая ногти и срывая голос.

И снова проваливаюсь в темноту.