Шаг 40

Пришла в себя через несколько часов. У меня нагло отобрали телефон и запретили звонить и контактировать с теми, кто вызывает сильные переживания, а еще никому не разрешили меня посещать. Кто-то низко бухтел в коридоре, возмущался, что не пускают, но мне было все равно. Никого не хочу видеть, даже семью Север. Меня так напичкали лекарствами, что в венах вместо крови медленно текла смесь пофигизма с равнодушием.

Оля читала мне какие-то унылые сказки, а потом разрешила немного классику послушать. Мысли не задерживались в голове, расплывались, будто масло на батарее, а в теле была жуткая слабость. До вечера мне стало легче, и я уснула снова, но уже крепким сном.

Проснулась со стойким желанием попасть в аптеку. Зачем мне аптека? Этим я ломала голову весь день и вертелась ночью.

Через сутки ко мне приехал шеф, и его, на мое удивление, легко пропустили и даже оставили нас наедине.

— Тая, — он прошел робко вперед, протянул маленькую белую розу на длинной ножке, провел пальцами по взмокшим черным волосам. — Я, — он странно качнулся, показалось, что колени подвели, а потом подвинул стул к кровати и сел ко мне близко-близко. Я даже услышала легкий мужской парфюм. — Прости меня, пожалуйста, идиота.

Меня кольнуло от догадки, а Лиманов продолжил:

— Я не знал, что ты память потеряла, сморозил по телефону глупость, — он нежно коснулся моей ладони, погладил, перевернул ее, склонился, чтобы поцеловать, но застыл, всматриваясь в мои глаза. — И как далеко ты не помнишь? — он не дышал и не шевелился, будто боялся обжечься. Осматривал мое лицо так странно, словно я переодела маску, и он меня сейчас не узнает. Я думаю: синяки под глазами, гематомы на скулах, разбитые губы и царапина на виске, как раз туда пришелся самый сильный удар. Я просто как после недели попойки. Или будто меня в подворотне побили гопники.

— Как приехала на корпоратив, помню, — мне было неловко от его прикосновений, потому я забрала руку и смущенно заулыбалась. Арсен выровнялся и прочистил горло. — А еще помню, как свет потушили. И все. А что? Я что-то сделала? Лишнее сказала?

— Нет, ничего не сказала. Просто, — он задумался, покачал головой, встал и отошел от постели. — Не бери в голову. Врачи обещали, что цепь событий восстановится со временем.

Я откинулась на подушку и прикрыла глаза. Впервые за много лет мне было легко и свободно.

— Я не хочу ничего вспоминать, и так хорошо.

— Выздоравливай, Гринёва.

Я приоткрыла тяжелые веки и посмотрела на гостя. Начальник уже шагнул в коридор, но вдруг обернулся.

— Кстати, спасибо за подарок, — и ушел.

В его интонациях было что-то спрятано, что-то знакомое, но я никак не могла уловить. Мешала бесконечная тупая головная боль и вялость. Я задремала, оставив приход начальника в прошлом. Обычное дело — проведал важную сотрудницу. Вот только… Что я ему подарила?

Выписали меня через две недели. За это время я успела перечитать несколько любимых книг под одеялом, прямо испытывала кайф прятать мобилку от врачей и медсестер, которые с каждым днем заходили все реже и реже.

Чат с Вороном молчал, но хризантемы приносили каждое утро, и перед выпиской в белых лепестках запуталась новая карточка.

«Предлагаю заключить мир. Временный. Если согласна, напиши мне».

Черные крылья переливались легкой пудрой, а белые буквы выделялись тиснением. Я потрогала пальцами надпись, а потом бросила картонку в урну. Туда отправила и цветок.

— Мира не будет, подонок.

Лиманов больше не приходил, позвонил вчера, но говорил скупо. Не клеилось у меня в голове с ним, но сердце подсказывало, что я его чем-то обидела. Скорее всего, пустым обещанием, которое бросила в отеле.

Из больницы меня забрала Лена.

— У нас новенький! — щебетала она. — Красавчик! Плечи — о! — она отвела руку в сторону. — Глазища — будто синяя бездна. А еще, я нащупала сенсацию, Тая!

Меня немного колыхало после больницы. Наверное с непривычки. На свежий воздух во двор больницы я выходила, но не сильно надолго, потому что всю неделю мело так, что в метре не было видно, а сейчас мороз крепчал и целовал нос и щеки.

— Босс снова укатил, меня за главную оставил, — рассказывала задорно рыжая. — Что-то мне кажется, что ему наш журнал, как кость в горле. Вчера его видели на какой-то выставке в Италии с блондинкой. Тая, — подруга повернула голову, — у вас что, ничего не получилось? Вроде слухи ходили, что вы вместе.

— Вранье. Ничего у нас не было и быть не может, — засмеялась я и глянула в окно на сияющие в вечернем свете витрины. Мигающий крестик заставил прижаться к стеклу. Аптека. — Притормози! — выкрикнула я.

— Нафиг так пугать, я чуть столб не снесла, — возмутилась Лена и свернула руль вправо. — Ты же только из больницы. Зачем тебе аптека?

— Я не помню, — вышла на улицу, пропуская мимо ушей шутки девушки, запахнула пальто, отвернулась от холодного потока воздуха, что забивал дыхание, и прошла к пластиковой двери.

Внутри было тепло, пахло мятным чаем и антисептиком. Почему я так хотела сюда попасть? В висках пульсировало, а нос опасно защекотало. Так все время после аварии — стоило перегрузить голову, начинало мутить, и с носа кровь шла ручьем. Врач говорил, что я повредила там что-то, лор смотрел, даже прижег, но обещал, что полностью пройдет через пару месяцев.

— Вам помочь, девушка? — заговорила фармацевт, выглядывая на меня через стекло.

— Нет, спасибо.

Она хмуро оглянулась на дверь, а я зацепилась взглядом за часы на стене. Почти шесть вечера.

— Извините, — когда я вышла наружу, Ленка, присев на капот, потягивала сигарету.

— Прости, — она выбросила ее в снег и засмущалась.

— Не знала, что ты куришь.

— Не курю. Это нервы, — она цапнула волосы тонкими пальцами и перевернула челку на другую сторону. Они всклокочились рыжим пучком. — Заползай, а то холодно, — и побежала вокруг машины, а я осталась стоять на месте.

Какой-то пазл никак не вставал на место, да потерянные несколько часов моей жизни так и не вернулись, и, будто заноза под ногтем, все это не давало мне жизни. Я обернулась на аптеку и подпрыгнула, когда в кармане зазвонил телефон.

Незнакомый номер.

Но я знала, кто звонит, и ответила.

— Афина, я буду ласковым, клянусь, не бросай трубку.

— Я не хочу тебе верить.

— А тебе ничего не остается.

— Пошел…

— Я, — добавил Ворон. — Пошел я. Согласен пойти к черту лысому, только не отбивай связь. Поговори со мной.

— Что тебе нужно? — я показала жестом Лене в окно «одну минуту» и отвернулась. — Любезничать я с тобой не собираюсь.

— А если приоткрою свою жизнь?

— Имя скажешь? — скептический заулыбалась я.

— Нет. Это ты не заслужила, извини, Бронзовая.

— Тогда будь здоров, Пернатый.

— Нуууу, пусть будет Вова, — выдохнул он. — Я соскучился. Ненавижу тебя и скучаю.

— А я нет. Ненавижу тебя и… ненавижу, урод.

— Тише-тише, не нервничай. Тебе знать меня и не нужно, а то догадаешься, откуда я слежу.

— Найду тебя, не сомневайся.

— Я и не сомневаюсь, — он засмеялся. Хрипло и звонко одновременно. — Удивляюсь, почему ты со своим интеллектом до сих пор этого не сделала.

— Занята была, представляешь. В больничке валялась, но тебе же посрать. Не так ли?

— Меньше нужно пить.

— Не нужно доводить! — взорвалась я и медленно выдохнула, чтобы успокоиться.

— Афина, скажи честно, — Ворон растянул последние слова, а я задержала дыхание. — Ведь кончать от моих пальцев тебе понравилось. Сотрясаться на мне — лучшее, что с тобой случалось. Повторим?

— Обломись! А как же твоя месть за то, не знаю, за что? — усмехнулась я и глянула на Лену через плечо. Она перелистывала какие-то картинки на своем мобильном и качала головой в такт музыке, что мягко выкатывалась из колонок, но мне была слышна лишь отзвуками.

— Какая месть, если в красном платье ты мне свернула мозг? — хохотнул Ворон. — А можно я побуду кавалером, а не шантажистом? Ну хоть временно, пока ты не оправишься.

— А потом что? Вырвешь мне сердце? — сказала это, а у самой в груди засвербило. Я даже погладила больное место через куртку.

А Ворон низко и протяжно запел:

— Разбежавшись, прыгну со скалы,

Вот я был, и вот меня не стало,

И когда об этом вдруг узнаешь ты,

Тогда поймешь, кого ты потеряла. (Король и Шут)

— Иди нахрен, чертов Ворон, — брякнула я и выключила мобильный. Сердце глухо било в ребра, я не понимала, что происходит, знала одно — я не хочу подпускать его так близко. Нельзя. Он меня потом ногтем раздавит, как вошь, а я хочу остаться человеком. Безумным, неправильным, но человеком.

По дороге домой я дергалась и порывалась включить телефон, но усилием воли спрятала его подальше в сумочку и слушала веселые и непринужденные разговоры Ленки. Что-то о Лиманове, который стал жестким деспотом, уволил несколько журналистов и снял премию с сисадмина, болтала что-то о Зинке, которой жена бухгалтера испортила прическу и сломала пару ногтей, а потом заикнулась о каком-то Владимире — новеньком.

— Что? — обернулась так резко, что зазвенело в ушах. — Владимир, ты сказала?