Глава 11

Анна

Мальчишки — повара ушли на кухню, и Веверин остался в центре зала один.

Анна всё ждала, что он, наконец, начнёт кланяться, заискивать, благодарить гостей за то, что почтили его жалкую забегаловку своим присутствием. Любой нормальный трактирщик на его месте сейчас стелился бы ковром перед Патриархом и Князем, рассыпаясь в любезностях и обещаниях. Так было принято. Так делали все.

Но Веверин кланятся все не начинал и вообще никуда не спешил. Анна вспомнила сцену на крыльце и поморщилась.

Он стоял в своём белоснежном кителе и молча обводил зал взглядом, а потом заговорил. Голос его зазвучал негромко, но так уверенно, что разговоры за столами стихли сами.

— Друзья, — сказал он, — прежде чем мы начнём, я хочу сказать пару слов о том, что вас сегодня ждёт, потому что еда, которую мои ребята для вас приготовили, будет непривычной. Может быть, странной или даже пугающей. И я хочу, чтобы вы были к этому готовы.

Анна чуть приподняла бровь. Пугающая еда? Какой пафос. Что он собрался подавать — живых лягушек?

— Мы все привыкли к определённым вещам, — продолжал Веверин. — Мясо — это мясо, его жарят или тушат. Рыба — это рыба, её варят или солят. Сладкое идёт отдельно, кислое — отдельно, острое — для тех, кто любит погорячее. Каждый вкус живёт в своём углу и не лезет к соседям.

Он помолчал и обвёл зал взглядом.

— Сегодня мы это правило нарушим. На далёком Востоке, за степями и горами, живут народы, которые тысячи лет назад поняли одну простую вещь: если столкнуть кислое со сладким, острое с нежным, а лёд с огнём — рождается вкус, которого не бывает ни у одного из них по отдельности. Как будто два голоса, каждый из которых хорош сам по себе, запели вместе и получилась песня, от которой мурашки по спине.

Анна слушала и чувствовала, как внутри неё нарастает знакомое раздражение. Красивые слова. Столкнуть кислое со сладким — это в любой деревне умеют, клюкву с мёдом мешают испокон веков. Зачем из этого делать представление?

— Мы взяли эту философию, — Веверин чуть улыбнулся, — и применили её к нашим северным продуктам. Никаких заморских редкостей или секретных трав с другого края света вы не увидите. Только то, что растёт в наших лесах, плавает в наших реках и лежит на наших рынках. Но приготовлено так, как здесь ещё никто никогда не готовил.

Он сделал лёгкий поклон.

— Прошу вас только об одном. Пробуйте с открытым сердцем. Если что-то покажется странным — не отодвигайте тарелку. Дайте вкусу пожить на вашем языке. Он вас удивит.

Анна откинулась на стуле и скрестила руки. Рядом с ней Лоренцо подался вперёд так, что чуть не лёг грудью на стол. Южанин ловил каждое слово Веверина и на его загорелом лице было написано такое жадное предвкушение, что Анну передёрнуло.

Отец по другую руку от неё пил сбитень и выглядел довольным, как кот на солнцепёке.

«Столкнуть кислое со сладким, — думала Анна, глядя, как Веверин отступает в сторону и кивает в сторону кухни. — Лёд и пламя. Звучит как бред деревенщины, который начитался умных книг. Посмотрим, что ты на самом деле умеешь, Рыжий. Посмотрим».

Из кухонной двери вышел Гришка, и за ним потянулись официанты с подносами.

И с этого момента всё пошло не так, как Анна ожидала.

Первое, что сбило её с толку — посуда.

Вместо привычных больших блюд и глубоких мисок официанты расставляли перед каждым гостем россыпь крохотных глиняных пиал. В одной — ярко-красная капуста, пахнущая чем-то острым и незнакомым. В другой — тонкие полупрозрачные ломтики репы. В третьей — кольца маринованного лука. И отдельно, в самой маленькой пиале, — тёмная жидкость, в которую, похоже, нужно было что-то макать.

Рядом с пиалами каждому поставили яйцо на отдельной деревянной подставке. Оно было покрыто тёмной паутиной трещин, как дорогой фарфор.

Анна разглядывала эту россыпь и не понимала. Где мясо? Где рыба? Где нормальная порция? Перед ней стояли крохотные плошки, каждая на три ложки, и выглядело это не как ужин, а как набор для аптекаря.

А потом в дело вступил Гришка.

Мальчишка прошёл к центру, встал так, чтобы его было видно от каждого стола, и обвёл зал тем самым хозяйским взглядом, от которого у Анны сводило зубы. Шесть лет, белоснежный китель, поразительная невозмутимость.

— Это закуски, — начал Гришка деловитым тоном, обращаясь ко всему залу сразу. — Их пробуют по очереди. Сначала капусту — она острая, она будит язык. Потом репу — она рот освежает. Потом лук — он сладкий с кислинкой. Их можно макать в тёмный соус, он всё делает вкуснее. Понятно?

В зале повисла секундная тишина — люди переваривали тот факт, что шестилетний мальчишка только что дал им инструкцию по приёму пищи. Потом кто-то из купцов за дальним столом кашлянул и негромко спросил:

— А если я хочу всё сразу?

— Тогда не распробуете, — ответил Гриша с всей серьёзностью. — Каждый вкус готовит язык к следующему. Александр говорит, что еда — это как книжка. Если страницы перепутать, ничего не поймёшь.

Купец моргнул, посмотрел на соседа, и оба молча взялись за капусту.

— А яйцо, — продолжил Гришка, — это отдельно. Я их сам делал. Разрежьте пополам, желток мягкий, его ложкой едят. Только не торопитесь, дайте вкусу постоять на языке.

Он кивнул, сочтя инструктаж завершённым, и пошёл между столами проверять. Наклонялся, смотрел, правильно ли стоят пиалы, не перепутали ли порядок, все ли получили яйцо. Маленький инспектор в белоснежном кителе, который относился к каждой тарелке с серьёзностью полководца, расставляющего войска.

Первым на его пути оказался стол Всеволода.

Анна напряглась. Князь сидел мрачный. Оболенский рядом пил воду маленькими глотками и, казалось, старался занимать как можно меньше места.

Гриша подошёл, оглядел стол, проверил, что яйцо стоит ровно, что пиалы на месте, и поднял голову на Князя.

— Вы ещё не начали, — сказал он с лёгким укором.

Всеволод посмотрел на шестилетнего мальчишку, который только что сделал ему замечание. На лице Князя медленно проступило выражение, которое Анна видела у него нечасто, — он не знал, как реагировать. Рявкнуть на ребёнка перед всем залом? Проигнорировать? Рассмеяться?

— А если мне не нравится, когда указывают? — спросил Всеволод тем ласковым голосом, от которого у Анны каждый раз холодело в животе.

— Тогда просто попробуйте, — сказал Гриша невозмутимо. — Если невкусно — скажите, я учту. Но будет вкусно. Я старался.

Оболенский за спиной Князя прикрыл глаза. Зотова за соседним столом спрятала лицо за веером.

Всеволод несколько секунд молча смотрел на Гришку. Потом взял нож, разрезал яйцо и посмотрел на срез и тёмную паутину на белке. Положил половинку в рот, прожевал и проглотил. Потом посмотрел на Гришу, который стоял рядом и ждал вердикта с невозмутимостью мастера, уверенного в своей работе.

— Хорошее яйцо, — сказал Всеволод. Одно слово — «хорошее», но Анна поняла: от Князя, который приехал сюда рвать и метать, это был настоящий комплимент.

Гришка кивнул, принимая оценку как должное, и пошёл к следующему столу.

К Патриарху.

Но до Патриарха он не дошёл, потому что по дороге проходил мимо места, за которым сидел Иларион. И тут Анна увидела нечто, от чего её челюсть чуть не отвалилась.

Гриша остановился рядом с главой Владычного полка и дёрнул его за рукав.

— Деда, — сказал Гришка. — Ты попробовал? Как тебе яичко?

В зале стало так тихо, что Анна услышала, как потрескивает фитиль в ближайшем фонарике.

Деда.

Этот шестилетний мальчишка только что назвал главу Владычного полка — человека, при виде которого весь Север падал ниц, — дедой. И дёрнул за рукав.

Все смотрели на Илариона и ждали реакции. Вершинин замер с кубком у рта. Голицын, который, казалось, вообще ничему не удивлялся, чуть приподнял бровь. Демидов за своим столом перестал жевать.

А Иларион посмотрел на Гришу, и его сухое лицо дрогнуло. Уголок тонких губ пополз вверх. Совсем немного, но все в зале это увидели и у половины гостей поотвисали челюсти.

Иларион улыбнулся.

— Хорошее яичко, внучок, — сказал он тихо, и в его обычно сухом, шелестящем голосе проступило что-то живое и тёплое. — Вкусное. Желток — как крем.

— Это потому что я их в грибах с чабрецом мариновал на ночь, — деловито объяснил Гришка. — Чабрец даёт аромат, а грибы — вот эту глубину. Ты почувствовал глубину, деда?

— Почувствовал, — сказал Иларион, и его глаза стали живыми.

Феофан, сидевший рядом, наблюдал за этой сценой с выражением человека, который увидел чудо и пытается понять, не показалось ли ему. Он перевёл взгляд с Гришки на Илариона и обратно.

— Иларион, — сказал Патриарх негромко. — Ты мне отродясь не улыбался, а тут мальчишка пришёл с яйцом — и пожалуйста.

— Мальчишка особенный, Владыка, — ответил Иларион. — Да и ты с таким яйцом ко мне не приходил.

Феофан удивился, но быстро удивление спрятал, а потом улыбнулся.

Гришка тем временем уже переключился на Патриарха. Посмотрел, как Феофан режет яйцо, одобрительно кивнул его технике и пошёл дальше, к следующему столу, проверять, все ли едят правильно.

В этот момент в зале появился Сашка. В руках у него был красивый глиняный чайник, а за ним шли два официанта с подносами, на которых стояли ряды маленьких пиал, каждая на два глотка.

Официанты разошлись по залу, ставя пиалу перед каждым гостем, а Сашка подошёл к столу, за которым сидела Зотова. Веверин поставил чайник перед ней с лёгким полупоклоном, и Анна мгновенно насторожилась.

Она знала толк в придворных жестах. Этот полупоклон не был обычной вежливостью. В нём читалось уважение и благодарность за что-то конкретное.

— Аглая Павловна, — сказал Сашка негромко, но так, что услышали за соседними столами. — Этот чай — особенная редкость, и он сегодня на нашем столе только благодаря вам. Без вашей помощи мы бы его не достали.

Он повернулся к залу.

— Друзья, этот напиток подаётся ко всем блюдам сегодняшнего вечера. Если кому-то из вас он придётся по вкусу и вы захотите его попробовать снова — обращайтесь к Аглае Павловне Зотовой. Она единственный человек на Севере, который знает, как и где его найти.

Анна увидела на ледяном лице Зотовой настоящее, непоказное довольство. Веверин только что на глазах у всех сделал две вещи: публично признал её заслугу и включил в свою торговую сеть, превратив из гостьи в партнёра. Одним жестом и тремя предложениями повысил её статус до уровня, на котором к ней будут обращаться за редкостями, как к самому Елизарову.

— Благодарю, Александр, — сказала женщина с тонкой улыбкой, которая на её ледяном лице выглядела как трещина на мраморе. — Доставить его было непросто, но для вашего стола — стоило.

Маленькая девочка рядом с ней потянулась к чайнику.

— Тётя Аглая, а мне можно?

— Можно, дитя. Маленькую пиалу.

Официант поставил пиалу с чаем и перед Анной. Она поднесла к лицу и втянула незнакомый, но тонкий, цветочный аромат с лёгкой дымной нотой. Отпила. Горячая жидкость обожгла губы и прокатилась по языку, оставляя вкус, которого Анна не пробовала никогда, — нежный, чуть горьковатый, с долгим сладким послевкусием, которое не уходило, а висело где-то в глубине рта и медленно раскрывалось.

Чай был великолепен. Анна вынуждена была признать это, хотя признавать что-либо хорошее за Вевериным ей было физически больно.

— Попробуй закуски с чаем, — тихо сказал Мстислав рядом. — Он их под этот чай и делал. Я уверен. Вместе — другой уровень.

Анна стиснула зубы и взялась за яйцо.

Разрезала пополам, как велел Гришка. Тёмная паутина трещин на белке проступила чётким узором и Анна с раздражением признала, что выглядит это действительно впечатляюще. Желток внутри выглядел необычно. Он был тёмный, янтарный, мягкий, с лёгким блеском.

Она подцепила половинку ложкой и положила в рот.

Белок оказался нежным, пропитанным насквозь чем-то приятно травяным — чабрец, как Гриша и говорил, и грибы, запах которых она уже уловила в тёмном соусе. Но желток… желток был другим. Он лёг на язык как тягучий крем, с вкусом, который не кончался, а тянулся, раскрывался, менялся с каждой секундой. Сначала — яичная сладость, потом — грибная глубина, потом — тёплый чабрецовый шлейф, который уходил куда-то в горло и оставался там, как эхо.

Анна сидела с ложкой в руке и чувствовала… не знала она что чувствовать.

Только понимала, что это сделал шестилетний ребёнок. Шестилетний. Она в шесть лет не умела чистить морковь, а этот мальчишка приготовил яйцо, текстура которого была безупречной. Желток находился ровно на той границе между жидким и густым, где одна лишняя секунда варки всё испортит.

Лоренцо рядом с ней уже доел своё яйцо и сидел неподвижно, уставившись в пустую скорлупу.

— Шесть лет, — пробормотал он. — Ему шесть лет, Анна. Мне было двенадцать, когда я впервые сварил яйцо и оно было как камень. А этот…

Он не закончил. Потряс головой и потянулся к капусте.

Анна последовала за ним. Взяла щепотку острой капусты, обмакнула в тёмный грибной соус, как делали другие гости и положила в рот.

И на несколько секунд перестала думать.

Острота капусты столкнулась с грибной глубиной соуса, и вместо того чтобы перебить друг друга, они слились в мощный, объёмный вкус. Потом пришла кислинка, которая подхватила остроту и увела её, оставив на языке чистый отголосок. Анна инстинктивно потянулась к чаю. Глоток — и огонь во рту не погас, а преобразился, стал тёплым, мягким, обволакивающим.

Она взяла ломтик репы. Положила в рот после капусты и чая, и всё обнулилось, язык стал чистым, свежим, готовым к новому кругу.

«Он выстроил букет, — поняла Анна, и от этого понимания ей стало по-настоящему нехорошо. — Капуста будит, репа чистит, лук зовёт соус, соус возвращает к капусте, а чай связывает всё воедино. Но. Без яйца это все не сыграло бы».

Лоренцо рядом сидел с закрытыми глазами, и на его лице отражалось смятение. Он считал себя мастером и вдруг обнаружил, что существует язык, которого он не знает.

— Анна, — прошептал он наконец, не открывая глаз. — Я не понимаю. Двадцать лет готовлю и не понимаю, как он это сделал. Из капусты, репы и грибов. Из ничего.

— Из обычных продуктов, — тихо сказала Анна. — Из того, что на любом рынке за медяки.

— Именно, — Лоренцо открыл глаза. — Именно за медяки. В этом и ужас. Если бы он готовил из редкостей, я бы понял. Я бы сказал — деньги, доступ, преимущество. А тут — капуста. Репа. Грибы. То, что растёт у каждого забора.

Он замолчал и взял свою пиалу с чаем. Отпил, замер и тихо выругался на южном языке.

Мстислав по другую руку от Анны ел с закрытыми глазами и блаженным видом человека, которому давно всё ясно.

И тут зал заговорил разом. Анна с изумлением увидела, как за какие-то десять минут исчезли все невидимые стены между этими людьми. Купец через два стола от неё перегнулся к жене Бехтерева:

— Вы капусту с соусом пробовали? Вместе макайте, не по отдельности!

— Пробовала! — отозвалась та, позабыв про боярскую чопорность. — У меня аж в носу защипало! Но до чего вкусно!

Вершинин повернулся к Голицыну:

— Илья, желток распробовал? Подержи на языке, как мальчишка велел. Послевкусие на полминуты.

— Распробовал, — буркнул Голицын, и даже его мёртвые глаза чуть ожили.

Один из купцов через весь зал крикнул Елизарову:

— Данила! Капуста! Откуда он её такую берёт⁈ У меня дома квасят бочками, но чтобы так — никогда!

— Секрет! — крикнул в ответ Елизаров, сияя. — Хорошо попросите Сашку — может, научит!

Демидов прошёл весь круг и его тарелки опустели первыми в зале. Елизаров толкнул его локтем:

— Ну? Фрол Лукич? Что я говорил?

— Говорил много лишнего, — ответил Демидов. — Надо было просто это дать попробовать.

Посреди этого гула ходил Гришка.

Мальчишка двигался между столами, а гости ловили его за рукав, как знаменитого мастера. Купчиха в дорогом платье наклонилась к нему, прижав руку к груди:

— Мальчик, это правда ты яйца делал?

— Правда, — подтвердил Гришка.

— Золотой мой! Как у тебя так получается? Я всю жизнь варю — и близко такого не было!

— Вы, наверное, вкрутую варите, — сказал Гришка с сочувствием. — Так нельзя. Надо всмятку, потом надколоть и в грибной отвар на ночь. Утром — вот так.

— Надколоть и в отвар, — повторила купчиха, как заклинание.

— И грибы хорошие берите, — добавил Гришка. — Если кислым пахнут — не надо.

У следующего стола его перехватил Воронцов — управляющий «Золотого Гуся».

— Слушай, малец, — спросил он вполголоса. — А соус тёмный — из чего? Помимо грибов?

Гришка посмотрел на него оценивающе и улыбнулся заговорщически.

— Это секрет Александра. Не могу рассказать.

— А может я тебя подкуплю? — Кирилл явно шутил, потому что улыбался во весь рот. Анна поняла, что они с Гришей знают друг друга.

— Даже за конфеты не скажу, — сказал Гришка серьёзно. — Рецепты не продаются.

Воронцов откинулся и расхохотался.

Лоренцо повернулся к Анне. На его лице был азарт.

— Анна, ты видишь, что он сделал? Он создаёт поваров. Этому мальчишке шесть лет, и он держит зал. Шесть лет! Представляешь, что он будет делать в двадцать?

— В двадцать его ещё нужно дождаться, — процедила Анна. — А через две недели он выйдет на арену. Против нас.

— Именно! — Лоренцо хлопнул ладонью по столу так, что пиалы подпрыгнули. — Против нас! И это прекрасно, Анна, потому что теперь я знаю — мне есть с кем драться! Ты посмотри на этот соус, на эту капусту — это другая школа. Я ничего подобного не видел. Я хочу выйти против этого и доказать, что моя школа не хуже.

— Тише, Лоренцо, — Анна покосилась на соседний стол.

— Не буду тише! — южанин расплылся в улыбке, от которой его загорелое лицо стало похожим на солнце. — Я горю, Анна! Я наконец-то горю!

Анна посмотрела на него и подумала, что Лоренцо — безумец. А потом подумала, что, может быть, он прав, потому что внутри неё самой, под злостью и раздражением, разгорался похожий жар. Тот самый жар, который она чувствовала в первый год обучения, когда мастер ставил перед ней невозможную задачу и говорил: «Сделай». И она делала. Потому что не умела сдаваться.

Веверин бросил ей вызов своей едой.

Значит, нужно сделать лучше.

«Ты думаешь, что победил, Рыжий? — подумала Анна, глядя, как Гришка деловито объясняет что-то Галочкину. — Ты ещё не видел, на что я способна. Подожди турнира. Подожди».