Глава 10

Я стоял на пороге своего трактира, смотрел на крыльцо, полное самых влиятельных людей державы, и думал о том, что через минуту либо всё сложится, либо всё рухнет.

Передо мной на расстоянии вытянутой руки стояли двое, между которыми воздух искрил так, что, казалось, вот-вот что-нибудь загорится. Слева — Патриарх Феофан, высокий сухой старик с пронзительными глазами. Справа — Великий Князь Всеволод, багровый, с мёртвой улыбкой на лице и кулаками, которые он только что заставил себя разжать.

Между ними — полтора шага пропасти.

За спиной Всеволода стоял Оболенский. Его взгляд перебегал от Князя ко мне и обратно. Ревизор просчитывал варианты. Рядом с Феофаном — Иларион. Дальше — Демидов, Мстислав, Совет Господ, Зотова, Елизаров. И ещё двое, которых я не ожидал увидеть, — молодая женщина в строгом тёмном платье и загорелый мужчина с горящими глазами.

Женщину я узнал сразу. Столичная фифа. Дочь Мстислава, личный мастер Князя. Она стояла белая как мел и смотрела на меня взглядом, в котором ненависть и растерянность сплелись в такой тугой узел, что было непонятно, чего в нём больше.

Южанина рядом с ней я не знал, но по его рукам сразу понял — повар. Один из тех, кого Анна привезла с собой на турнир. Он смотрел на меня с таким жадным любопытством, будто увидел редкого зверя.

Ладно. Зверинец подождёт. Сначала нужно разминировать бомбу на крыльце, потому что Всеволод только что набрал воздух для фразы, которая должна была всё испортить.

— Упражняемся, повар, — голос Князя звучал ласково, и от этой ласковости у половины крыльца побелели лица. — Решаем, как быть. В твоё заведение, я слышал, пускают по табличкам, а у нас с Владыкой их нет.

Он чуть наклонил голову и нехорошо улыбнулся. Пытался на глазах у всех, поставить меня перед выбором: либо я нарушаю собственные правила и теряю лицо, либо не пускаю Великого Князя и Патриарха и теряю голову.

— Выгонишь? — добавил Всеволод с той же ласковой улыбкой.

Все смотрели на меня и ждали, что я сделаю.

В прошлой жизни я стоял перед полным залом мишленовских критиков, когда на кухне взорвалась труба с горячей водой, и улыбался так, будто это часть программы. По сравнению с тем вечером — этот был лёгким завтраком.

— Правила едины для всех, Государь, — сказал я спокойно. — Одна табличка даёт право привести гостя.

Я повернулся к Илариону. Старый волк смотрел на меня с весельем.

— Владыка Иларион свой пропуск имеет, — продолжил я. — И для нас огромная честь, что своим гостем он выбрал Патриарха Феофана.

Я перевёл взгляд на Оболенского. Ревизор стоял за плечом Князя с каменным лицом, но я заметил, как на секунду расширились его зрачки. Он понял раньше всех, что сейчас произойдёт.

— Дмитрий Васильевич Оболенский свой пропуск тоже получил, — сказал я и снова посмотрел на Всеволода. — И то, что он решил взять с собой на ужин своего Государя…

Я позволил себе крохотную паузу.

— … это очень любезно с его стороны. Мой трактир рад вам обоим.

Повисла оглушённая тишина как после взрыва, когда все живы, но ещё не поняли, что произошло.

А потом поняли.

Мстислав первым спрятал лицо, но я подметил, как у него затряслись плечи. Елизаров за его спиной издал звук, похожий на сдавленный хрип, и зажал рот ладонью. Вершинин медленно, очень медленно отвернулся к перилам, и его лисья физиономия стала такой красной, будто он задерживал дыхание.

Потому что все поняли одно — Великий Князь Всеволод Ярославич, повелитель державы, полководец, перед которым трепетали враги, — только что вошёл в трактир к рыжему повару из Слободки как «плюс один» своего собственного ревизора.

Правила соблюдены. Придраться не к чему. Всё вежливо и учтиво, но факт остаётся фактом — Князь здесь не как хозяин и не как почётный гость. Он здесь потому, что его привёл Оболенский.

Феофан смотрел на меня и его губы дрожали — то ли от возмущения, то ли от смеха. Я бы поставил на второе.

Демидов позволил себе тень усмешки.

Оболенский стоял с лицом человека, которого только что назначили ответственным за конец света, и он не помнит, чтобы подписывал заявление.

А Всеволод…

Всеволод стоял и молчал. Улыбка на его лице застыла, и за ней ворочалось такое, от чего у нормального человека подогнулись бы колени. Но я не был нормальным человеком. Я повар, который стоит на пороге своего дома и приглашает гостей к столу. А за мной стоят мои пацаны и пусть все видят, что никто мне не будет ставить условия на пороге моего дома.

Князь молчал долго. Потом он разжал стиснутые зубы и процедил:

— Веди, хозяин.

В этих словах было столько яда, что ими можно было отравить колодец. Но он их произнёс. Признал правила.

— Прошу, — сказал я, отступая в сторону и пропуская гостей в тёплый, мягко освещённый зал. — Добро пожаловать в «Веверин». Сегодня будет прекрасный вечер.

* * *

Гости входили в зал, а я стоял у двери и смотрел на реакции.

Первым вошёл Феофан. Он остановился на полшаге и медленно обвёл зал глазами. Бумажные фонарики горели вдоль стен тёплым рассеянным светом, отбрасывая мягкие тени на льняные скатерти и тёмные деревянные подставки. Только чистые линии, простые формы и запах, который тянулся из кухни и обволакивал каждого входящего, как тёплое одеяло.

Патриарх чуть кивнул — себе, не мне — и прошёл дальше. Понравилось. Я заметил это по тому, как расслабились его плечи.

За ним вошёл Всеволод, и вот тут реакция была другой. Князь окинул зал быстрым взглядом. Зацепился за фонарики, за пустые пока столы, глянул на дверь в кухню, из-за которой доносились приглушённые голоса и звон посуды. Поморщился — то ли от простоты обстановки, то ли от того, что обстановка ему против воли понравилась, а признавать это не хотелось.

Демидов вошёл молча, сел за ближайший стол, сложил руки перед собой и стал ждать.

Потом пошли остальные. Елизаров ввалился шумно, огляделся и расплылся в довольной улыбке — он-то уже бывал здесь и знал, чего ждать.

Последними вошли Мстислав с Анной и южанином. Мстислав — спокойно, с любопытством оглядывая зал. Южанин — вертел головой и что-то бормотал себе под нос, я расслышал «мадонна» и «фонарики». А Анна…

Анна вошла так, как входят в логово врага. Она изучала мой трактир и я видел на её лице борьбу между профессиональным уважением, которое она давила изо всех сил, и злостью.

Смешная девчонка. Пусть смотрит и злится. На арене разберёмся.

В дело вступила Варя и пошла навстречу гостям. Она была одета в тёмное платье винного цвета, которое я видел на ней впервые и это платье ей очень шло. Варя двигалась по залу с таким спокойным достоинством, что я на секунду забыл, что передо мной та самая Варя, которая ещё недавно закидывала меня гнилыми овощами в Слободке.

Кто её так вышколил? Когда? Я явно пропустил что-то важное, пока торчал на кухне.

Варя подошла к Феофану первой. Изобразила лёгкий, уважительный поклон, ровно такой, какой хозяйка дома делает самому почётному гостю.

— Владыка, ваше место у восточной стены, — сказала она. — Там тише и теплее.

Феофан посмотрел на неё с тем выражением, с каким опытный мастер смотрит на чужую работу и признаёт её качество.

— Благодарю, дитя, — сказал он, и Варя провела его к столу, за которым уже сидел Иларион, а рядом было оставлено место для Кирилла Воронцова и Михаила Игнатьевича.

Потом она повернулась к Всеволоду, и вот тут я напрягся. Князь смотрел на неё сверху вниз, и я видел, что он прикидывает, пытаясь понять кто эта девчонка, почему она не кланяется в пол, и стоит ли ему сейчас устраивать сцену из-за отсутствия почтения.

Варя не дала ему додумать.

— Государь, — сказала она всё тем же тоном, — для вас приготовлено место у окна, лучший вид на зал. Дмитрий Васильевич — рядом с вами.

Она указала на стол в другом конце зала. Рядом уже сидели двое купцов из городских и Зотова, которая пила сбитень с таким видом, будто всё вокруг неё — декорация, которую она терпит из вежливости.

Всеволод открыл рот — я видел, что он хочет возразить, потребовать другое место, ближе к Патриарху, но Варя уже отвернулась и шла к следующему гостю. Возражать стало некому. Не кричать же через весь зал. Князь хмыкнул и пошёл к указанному месту, а Оболенский двинулся за ним.

Демидова Варя посадила у противоположной стены, рядом с Елизаровым и Галочкиным. Мстислава с Анной и южанином — за средний стол, откуда было видно и кухонную дверь, и весь зал. Вершинина и Голицына развела по разным концам, Бехтерева подсадила к Святозару Соколову, который уже сидел на своём обещанном лучшем месте и с любопытством разглядывал прибывающих гостей.

Я наблюдал за рассадкой и улыбался про себя. Варя делала именно то, что мы обговорили заранее, — изоляцию. Ни одна группа влияния не сидела вместе. Князь оторван от свиты. Патриарх — от Демидова. Совет Господ разбит на четыре угла. Каждый тяжеловес оказался в окружении людей, с которыми он не может вести свою игру, и от этого превращался из политика в обычного гостя за ужином.

Разделяй и властвуй. Только не мечом, а рассадкой.

Когда все расселись и Варя прошла финальный круг, проверяя, что у каждого стоит бокал со сбитнем и вода, зал загудел негромким разговором. Напряжение крыльца отпускало — стены трактира, тёплый свет фонариков и запах из кухни делали своё дело. Люди расслаблялись. Не до конца, нет — слишком серьёзная компания и много нерешённых вопросов висело в воздухе. Но достаточно, чтобы голоса стали тише, плечи мягче, а взгляды — любопытнее.

Маша сидела рядом с Зотовой и что-то шептала ей на ухо. Зотова слушала, наклонив голову, и на её обычно ледяном лице проступала тёплая, материнская улыбка. Всеволод, сидевший за тем же столом, покосился на них с недоумением, но ничего не сказал.

Рядом с Машей сидел Петька, который должен был следить, чтобы она не натворила чего-нибудь, и сам натворил — опрокинул кружку с водой на скатерть. Сенька рядом с ним заржал, Петька покраснел, Варя появилась из ниоткуда, промокнула лужу чистой тряпкой и исчезла обратно без единого слова.

Феофан наблюдал за Варей. Следил за ней глазами с профессиональным интересом. Потом повернулся к Илариону и что-то тихо спросил. Иларион ответил одним словом, и Феофан кивнул.

Всё. Зал рассажен, гости при сбитне, Варя контролирует каждый стол одним взглядом. Пора идти на кухню, к моим пацанам, которые стояли сейчас там и, наверное, тряслись от ужаса, потому что через щель в двери видели, кто сидит в зале.

Я оглянулся на Варю. Она стояла за стойкой, руки на виду, спина прямая. Поймала мой взгляд и чуть кивнула — всё в порядке, иди.

Молодец она.

* * *

На кухне меня встретил Тимкин голос, который звенел так, что стаканы на полке подрагивали.

— Саш! Там Патриарх! Настоящий! С золотым крестом! И Князь! И тот дядька с цепью!

— Я знаю, кто там, Тимка.

— Так, а мы чего, прям вот им будем выносить?

— Прям вот им. Все ко мне.

Они подошли. Гришка сидел на табурете и перебирал мраморные яйца. Поправил одно, сдвинул другое, кивнул сам себе. На лице — ни тени волнения.

— Значит так, — сказал я. — Сейчас я выхожу и представляю вас по имени, потому что в моём доме принято знать тех, кто тебя кормит. Потом вы вернётесь сюда и начнёте подачу. Каждый — своё блюдо, как мы договаривались.

— Порядок? — спросил Матвей.

— Я первый, вы за мной. Вышли, встали, поздоровались. Просто и без церемоний. Мы у себя дома, а они у нас в гостях.

— Можно я громко поздороваюсь? — спросил Тимка с выражением человека, которого физически разорвёт, если заставить молчать.

— Можно.

— Отлично!

— Только один раз, Тимка. Не десять.

— Хватит одного, — пообещал он, и я ему даже поверил. Примерно наполовину.

— Пошли.

Я толкнул дверь и вышел в зал.

Гул стих волной — от ближних столов к дальним. Я прошёл в центр, подождал тишины и улыбнулся.

— Друзья, — сказал я. — Спасибо, что пришли. Мы сегодня собрались не по чинам и не по рангам, а как одна большая компания за тёплым столом. И прежде чем мы начнём — я хочу познакомить вас с людьми, которые для вас сегодня готовят, потому что у нас в «Веверине» принято знать в лицо тех, кто тебя кормит.

Я обернулся к кухонной двери и кивнул.

Первым вышел Матвей. Высокий, спокойный, в белоснежном кителе с золотым «Матвей» над сердцем. Встал по мою правую руку и кивнул залу.

— Матвей, — сказал я. — Мой первый ученик и правая рука.

За Матвеем вышел Тимка, и тут зал узнал, что такое Тимка.

— Здрасте всем! — гаркнул он с порога так, что Зотова за своим столом вздрогнула, а Елизаров подавился сбитнем. — Я Тимка! Я лапшу делаю!

По залу прокатился смешок. Кто-то из купцов захлопал, и Тимка расплылся в своей фирменной ухмылке, от которой его наглая физиономия становилась почему-то обаятельной.

— Тимофей, — сказал я, когда смешки улеглись. — Мастер теста. Если вы сегодня попробуете что-то, от чего захочется вылизать тарелку — это его рук дело.

— И ног! — вставил Тимка нехитрую шутку. — Я тесто ногами тоже мну!

— Тимка.

— Молчу-молчу.

Зал тихо смеялся. Напряжение, которое копилось с самого крыльца таяло на глазах. Тимка одним своим появлением разрядил обстановку лучше, чем это сделала бы любая дипломатия.

За Тимкой вышел Макар, и смешки стихли. Четырнадцатилетний парень с закатанными рукавами и лицом, от которого хотелось посторониться, внушал уважение. Он не улыбался, а просто встал в строй и посмотрел на зал с вызовом.

— Макар, — сказал я. — Всё, что плавает — его стихия.

Демидов за своим столом чуть наклонился к Елизарову.

— Сколько ему? — спросил он негромко, но я расслышал.

— Четырнадцать, — ответил Елизаров с ухмылкой. — Но готовит так, что и тридцатилетнему не снилось.

Демидов посмотрел на Макара ещё раз и мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло одобрение.

— И последний, — сказал я.

Из кухни вышел Гришка.

Крохотный белоснежный китель, застёгнутый на все пуговицы. Золотое «Григорий» на маленькой груди. Курносый нос и абсолютно серьёзное лицо человека, который пришёл работать, а не развлекаться.

Зал замер, потому что народ увидел то, к чему их не подготовил никакой жизненный опыт. Шестилетний ребёнок в поварском кителе с золотым именем стоял перед Патриархом, Великим Князем и половиной власти державы, а на его лице не было ни капли страха. Он обвёл зал тем самым хозяйским взглядом, от которого взрослые мужики терялись, и задержался на Феофане, потому что крест на груди Патриарха горел в свете фонариков так ярко, что не заметить его было невозможно.

— Красивый крест, — сказал Гришка деловито, обращаясь к Феофану напрямую, без малейшего стеснения. — Золотой, да? Тяжёлый, наверное.

В зале стало очень тихо. Половина гостей перестала дышать. Оболенский за спиной Князя чуть приподнял бровь. Вершинин прикрыл рот ладонью. Елизаров зажмурился.

Феофан посмотрел на Гришку сверху вниз. Секунду они разглядывали друг друга — глава всей Церкви и шестилетний повар из Слободки, — и я увидел, как в цепких пронзительных глазах Патриарха зажглась искра.

— Тяжёлый, — подтвердил Феофан с абсолютно серьёзным лицом. — Шею натирает, если честно.

— Тогда зачем носите? — спросил Гриша с искренним недоумением.

— Привычка, — сказал Феофан. — Пятьдесят лет ношу, снимать жалко.

Гришка обдумал это и кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — У меня тоже фартук есть любимый, старый, Варя выкинуть хочет, а я не даю.

Феофан открыто, от души рассмеялся. Его смех раскатился по залу и разбил последний лёд. За ним начали смеяться другие — Елизаров загоготал в голос, Мстислав трясся от беззвучного хохота, даже Зотова спрятала улыбку за веером.

— Григорий, — сказал я, когда зал немного успокоился. — Самый молодой повар на моей кухне и самый серьёзный человек в этом зале.

— Мне шесть лет, — сообщил Гришка залу, на случай если кто-то не заметил. — Но я умею готовить.

— Верю! — крикнул Елизаров со своего места. — Всей душой верю!

Гришка посмотрел на него с достоинством и кивнул, принимая это заявление как должное.

Я стоял в центре зала, рядом со своими четырьмя пацанами, и смотрел на лица гостей. Тепло. Смех. Удивление. Даже Всеволод смотрел на Гришку с выражением, в котором бешенство уступило место растерянности. Великий Князь смотрел на шестилетнего мальчишку и не понимал, как к этому относиться. Смеяться? Игнорировать? Ни один из привычных инструментов не подходил.

А Анна рядом с Мстиславом сидела и молча переводила взгляд с Гришки на Макара и обратно. Шесть лет и четырнадцать. Ребёнок и подросток. Она знала про моих учеников. наверняка, навела справки. Но одно дело знать, и совсем другое — видеть их стоящими перед тобой в белоснежных кителях, спокойными, уверенными, готовыми кормить Патриарха и Князя.

Южанин рядом с ней подался вперёд, и его тёмные глаза горели так, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Мадонна, — прошептал он. — Шесть лет. Мне было двенадцать, когда я впервые взял в руки скалку. А этому — шесть. Шесть!

— По местам, ребята, — сказал я. — Скоро начинаем.

Они развернулись. Гришка задержался на секунду, бросил последний хозяйский взгляд на зал, проверяя, что все на своих местах, и удалился с видом человека, который закончил обход территории и остался доволен.

Зал зашумел. Все обсуждали моих пацанов с улыбками и удивлением.

Я стоял посреди этого шума и чувствовал то, что чувствует дирижёр за секунду до первой ноты. Оркестр настроен. Зал готов.

Пора начинать.