Глава 9

Возок Данилы Петровича Елизарова застрял намертво.

— Архип! — рявкнул он, высовываясь в окно. — Какого лешего мы стоим⁈

— Так затор, Данила Петрович! — кучер развёл руками, показывая на забитый тракт. — Вон, гляньте сами!

Данила высунулся дальше и выругался. Тракт напоминал столичную улицу в день бльшого праздника. Возки, кареты, верховые, пешие, слуги, зеваки — всё это месиво забило дорогу и никто никуда не двигался.

Напротив, в широком купеческом возке, Фрол Лукич Демидов сидел с закрытыми глазами и выражением человека, который привык ждать. Серебряная цепь с гербом Гостиной сотни лежала на его груди, руки были сложены на животе, и если бы не мерное постукивание большого пальца по пряжке ремня, можно было бы подумать, что глава Гостиной сотни спит.

Он не спал. Данила знал это, потому что за неделю дороги от столицы до Вольного города успел изучить Демидова достаточно, чтобы понимать — Фрол Лукич не спит никогда. Он думает. Даже когда ест, пьёт и молчит с закрытыми глазами — он думает. Считает. Прикидывает. И когда открывает глаза — у него уже готов ответ на вопрос, который ты ещё не успел задать.

Ехали они вместе — Данилин возок впереди, демидовский следом. Так повелось ещё с первого дня, когда они выехали из столицы. Демидов коротко сказал: «Ты впереди, Елизаров. Ты дорогу знаешь, я — нет». И за всю неделю не изменил этого порядка ни разу.

Неделя в дороге с главой Гостиной сотни оказалась занятием не для слабонервных. Демидов почти не разговаривал. Ел мало, пил ещё меньше, на постоялых дворах занимал самую маленькую комнату и запирался с бумагами до рассвета. Данила несколько раз пытался завести застольный разговор, расшевелить старика шутками и вином, но каждый раз натыкался на серые глаза, которые смотрели на него так, будто оценивали, сколько стоит его молчание.

Данила научился молчать. Это было мучительно — он физически не мог долго держать рот закрытым, — но Демидов стоил того, чтобы потерпеть.

И вот теперь, в получасе езды от Слободки, они торчали в заторе, как селёдки в бочке.

— Данила Петрович, — Демидов открыл глаза и посмотрел на него через окно своего возка. — Что за столпотворение?

— Турнир, Фрол Лукич, — Данила развёл руками. — Полдержавы съехалось посмотреть, как рыжий повар будет с Князем биться. Вот и забили все дороги.

— Полдержавы — это преувеличение.

— Ну, четверть. Но и четверти хватает, чтобы намертво встать посреди улицы.

Демидов хмыкнул и снова закрыл глаза. Данила хотел было крикнуть Архипу, чтобы тот как-нибудь протиснулся, когда впереди началось движение.

Толпа зашевелилась. Люди начали оборачиваться, привставать на цыпочки, вытягивать шеи. Данила услышал крики и потом всё вдруг стихло.

Посреди бурлящего, орущего, забитого людьми города — тишина.

Данила снова высунулся из окна и увидел причину тишины.

С дальнего конца улицы, рассекая толпу, двигался кортеж. Впереди ехали всадники в тёмных плащах с серебряными крестами на груди. Личная гвардия Патриархата, которую Данила видел в жизни дважды — оба раза на главных площадях Княжеграда.

За храмовниками неторопливо катился большой закрытый возок. Маленькие окошки были занавешены изнутри, а из жестяной трубы на крыше поднимался тонкий дымок — внутри топилась печка.

Данила открыл рот, закрыл и снова открыл. Повернулся к Демидову. Тот уже сидел с открытыми глазами и смотрел на кортеж. Впервые за всю неделю на его каменном лице появилось что-то, отдалённо напоминающее удивление.

— Это ведь… — начал Данила.

— Да, — сказал Демидов коротко. — Это он.

Люди на улице снимали шапки. Кортеж поравнялся с их возками, и в этот момент навстречу Патриаршему возку вышел человек. Данила узнал его мгновенно. Худая фигура в старой рясе, окованный железом посох, притороченный к седлу, и мёртвое лицо с глубоко запавшими глазами.

Иларион.

Глава Владычного полка подошел к Патриаршему возку, к дверце, и храмовники расступились перед ним.

Дверца возка открылась.

Данила затаил дыхание.

Из возка вышел высокий сухощавый старик с длинной седой бородой и внимательными глазами, которые смотрели на суетливую улицу Вольного города с лёгкой усмешкой человека, которого уже давно ничем не удивить.

Патриарх Феофан стоял посреди замершей улицы, в простой дорожной рясе, с золотым крестом на груди, и разминал затёкшие от долгого сидения ноги.

— Иларион, — сказал он негромко, но в тишине его мягкий тёплый голос разнёсся по всей улице. — Ну и заторы у вас тут. В столице и то свободнее ездить.

— Это из-за турнира, Владыка, — ответил Иларион, и Данила с изумлением услышал в его обычно сухом и шелестящем голосе нотку теплоты. — Народ съехался со всех концов.

— Вижу, что съехался. Вся улица стоит. — Феофан оглядел толпу, застывшую с непокрытыми головами, и покачал головой. — Наденьте шапки, люди добрые, застудитесь. Весна ещё холодная.

Кто-то в толпе нервно хихикнул и торопливо нахлобучил шапку обратно. Напряжение чуть отпустило, и Данила понял, что Феофан сделал это нарочно — снял тяжесть одной простой фразой.

Иларион что-то тихо сказал Патриарху, кивнув в сторону их возков. Феофан посмотрел и его взгляд остановился на серебряной цепи Демидова.

— О, — сказал Феофан с неподдельным удовольствием. — Фрол Лукич? Какая встреча, а я-то думал, что буду скучать в дороге до самой Слободки.

Демидов вышел из возка, одёрнув кафтан. Подошёл к Патриарху и поклонился с уважением, какого Данила за всю неделю от него не видел.

— Владыка, — сказал Демидов. — Не ожидал встретить вас посреди улицы.

— А я тебя — посреди Вольного города, — Феофан усмехнулся. — Тебя-то какими ветрами сюда занесло? Неужели тоже на кухарский турнир?

— На кухарский, — подтвердил Демидов, и тень усмешки промелькнула на его лице. — Судить.

— Судить! — Феофан рассмеялся, и смех у него оказался совсем не старческим. — Ну надо же. Я тоже судить. Выходит, нас с тобой один и тот же рыжий мальчишка на одну и ту же удочку поймал.

— Выходит, что так, — согласился Демидов, и Данила мог бы поклясться, что угол его рта дрогнул.

Данила вылез из своего возка и подошёл, стараясь не выглядеть слишком взволнованным, хотя сердце у него колотилось так, что, казалось, рёбра трещат. Патриарх и глава Гостиной сотни стояли рядом посреди улицы, и вокруг них, как вокруг двух валунов в реке, расходились волны молчаливой толпы.

— А это кто? — Феофан кивнул на Данилу.

— Елизаров, — сказал Демидов. — Данила Петрович. Винный Король. Он и привёз меня сюда. И, подозреваю, он же привёз сюда половину столичной знати своими сырами и хамонами.

— А, — Феофан посмотрел на Данилу с интересом. — Тот самый Елизаров? Мне Иларион про тебя писал. Ты, значит, партнёр нашего повара?

— П-партнёр, Владыка, — выдавил Данила, и проклял себя за то, что заикается перед Патриархом, как мальчишка. — Честь имею.

— Честь имеешь, — Феофан кивнул и обвёл взглядом забитую улицу, два возка и нетерпеливо переступающих храмовников. — Ну и что мы тут стоим? Иларион, далеко до этого знаменитого трактира?

— Четверть часа езды, Владыка. Если затор рассосётся.

— А если не рассосётся — полчаса, — добавил Данила, обретая наконец дар речи. — Владыка, может, вместе поедем? В одном возке веселее, а мой Архип знает все объездные пути, он по этим улицам кружил неоднократно.

Феофан посмотрел на свой возок с печкой, потом на данилин — поменьше, полегче, — и кивнул.

— Поехали. Иларион, садись с нами. — Он повернулся к своему помощнику — Нектарий, езжай следом с обозом. Мы вперёд поедем, а вы догоняйте. Не заблудитесь, чай, не в лесу.

Нектарий поклонился, и через минуту четверо разместились в возке, который был попросторнее данилиного. Данила оказался на узкой боковой лавке, зажатый между стенкой и костлявым коленом Илариона, но жаловаться не посмел бы за все золото мира.

Архип, получив команду, свистнул, и возок начал протискиваться через толпу. Люди расступались охотно.

Данила сидел и старался дышать ровно. В одном возке с ним ехали Патриарх, глава Владычного полка и самый богатый человек державы. А везли их к Сашке Веверину, который стоял сейчас на своей кухне и, может быть, даже не подозревал, какая компания к нему катит.

Хотя нет. Сашка наверняка подозревал. Рыжая зараза всегда всё знала наперёд.

Данила изо всех сил старался не пялиться на Патриарха, хотя получалось плохо.

Феофан сидел напротив Демидова, вытянув длинные ноги в дорожных сапогах и откинувшись на спинку. Дорожная ряса на нём была мятая, борода чуть растрепалась, а на правом рукаве Данила заметил пятно — то ли от сбитня, то ли от каши. Глава всей Церкви, духовный отец державы выглядел как обычный усталый путник, которому осточертела дорога и хочется горячего ужина.

Иларион сидел рядом с Феофаном, прямой и сухой, как жердь. Посох он зажал между колен, и окованный железом наконечник мерно постукивал о пол возка в такт покачиванию. Эти двое молчали. Данила чувствовал, что молчание у них — своё, особенное. Пятьдесят лет рядом и полвека общей службы. Между такими людьми слова — как мелкая монета: можно разменивать, а можно просто знать, что она есть.

Первым заговорил Демидов.

— Владыка, — сказал он своим негромким голосом. — Раз уж мы оказались в одном возке — позвольте спросить прямо.

— Спрашивай, Фрол Лукич, — Феофан повернул к нему лицо. — Прямые вопросы я люблю. Кривые — не люблю.

— Зачем вы здесь?

Данила чуть не подавился слюной от такой прямоты, но Феофан, видимо, ждал этого вопроса, потому что даже не изменился в лице.

— А ты зачем? — спросил он.

— Я — судить турнир и посмотреть, стоит ли вкладываться в ярмарку Веверина. Елизаров убедил меня, что стоит, но я привык проверять сам.

— Разумно, — кивнул Феофан. — А я приехал по просьбе Илариона. Он написал мне, что на Севере происходит нечто из ряда вон, и что без моего присутствия всё может закончиться кровью.

Он посмотрел на Илариона. Тот молча кивнул.

— Иларион просил меня стать щитом, — продолжил Феофан. — Пока я за судейским столом, Всеволод не посмеет применить силу. Поднять руку на решение Патриарха — это бунт против Церкви. Даже для него это слишком.

— Для него — может и не слишком, — заметил Демидов, и в его голосе не было насмешки.

— Может, — согласился Феофан, и по его лицу пробежала тень. — Всеволод непредсказуем. Именно поэтому я здесь. Не потому что верю, что он остановится, а потому что без меня у него точно не будет причины останавливаться.

Данила сидел в своём углу и чувствовал себя мышью, которая забралась в клетку ко львам. Эти трое разговаривали друг с другом так, как разговаривают люди, которые привыкли двигать фигуры на доске, где ставка — целая страна.

— Но щит — это полдела, — сказал Феофан, и голос его изменился. Мягкость ушла, проступила деловая жёсткость, как у купца, который переходит от светских любезностей к цифрам. — Щит защищает, но не строит. Мне Иларион написал про этого Веверина много интересного. Лечебница, приют, школа, ярмарка. Если хотя бы половина из этого правда — на Севере появился человек, ради которого стоит тащиться через полдержавы в возке с печкой.

— Правда, Владыка, — подал голос Иларион, и его голос зазвучал твёрдо. — Всё правда. Я не стал бы вас звать из-за слухов. Он строит лечебницу в Бобровке, где лечат людей, а не просто дают помереть в тепле. Он отдал мне рецепт от чахотки — бесплатно, Владыка. Просто отдал, потому что люди болеют и нужно их лечить. Он заставил Совет Господ раскошелиться на школу и приют — четверых матёрых волков, которые за копейку удавятся, он убедил строить для чужих детей. И он кормит Слободку так, что район, который полгода назад был помойкой, сейчас расцветает.

Данила слушал Илариона и ушам своим не верил. Он привык к сухому, скрипучему старику, который цедил слова, как скупой цедит серебро. А тут — целая речь. Иларион говорил о Сашке с гордостью как о родном внуке.

Феофан слушал молча, и его цепкие глаза перебегали от Илариона к Демидову и обратно.

— Фрол Лукич, — сказал он, когда Иларион замолчал. — А ты что скажешь? Ты человек цифр, не веры. Тебе чудеса ни к чему. Что ты видишь?

Демидов помолчал, глядя в окно, за которым проплывали деревянные каркасы строящихся ярмарочных павильонов.

— Я вижу стройку, Владыка, — сказал он. — Большую, дорогую стройку посреди района, который ещё вчера был трущобами. Я вижу десятки рабочих, которым платят вовремя, пэтому они работают очень быстро. Мальчишек с коробами в крепких сапогах — значит, у них есть работа и деньги. А ещё я видел, как десять свиных ног и тридцать головок сыра ушли за триста двенадцать золотых.

Он повернулся к Феофану.

— Мне не нужны чудеса, Владыка. Цифры говорят, что этот парень создал продукт, которого нет ни у кого, и спрос на этот продукт будет расти быстрее, чем он успеет его производить. Кто контролирует такой продукт — контролирует рынок. Кто контролирует рынок — контролирует деньги. А кто контролирует деньги…

— Тот контролирует всё, — закончил Феофан.

— Именно. Северу нужен свободный рынок, Владыка, а не княжеская удавка или гильдейские поборы — свободная торговля, где каждый может купить и продать без посредников. Веверин строит именно это и если его поддержать сейчас, через десять лет Вольный город станет торговой столицей Севера. А торговая столица, Владыка, приносит в казну больше, чем десять военных походов, и при этом не оставляет после себя могил.

Данила смотрел на Демидова и думал, что за всю неделю дороги старый лис не сказал столько слов, сколько за последние три минуты. Видимо, Патриарх был одним из немногих людей, ради которых Демидов считал нужным раскрывать рот.

Феофан долго молчал. Возок покачивался, колёса скрипели, за окном мелькали строительные леса и деревянные каркасы.

— Могил, — повторил он тихо, и лицо его потемнело. — Знаешь, Фрол Лукич, у меня на столе в Княжеграде лежат стопки долговых книг, от которых голова раскалывается. Каждая страница — красные чернила. Расходы на походы Всеволода, на его дружину, на его славу, которую воспевают в песнях. А я смотрю на эти цифры и думаю — на эти деньги можно было построить десять школ, двадцать лечебниц, накормить тысячи голодных. Вместо этого — пепелища и могилы.

Он посмотрел в окно.

— А тут какой-то рыжий повар делает то, что должна делать власть. Строит, кормит, лечит. Просто потому что может и хочет.

Феофан повернулся к Илариону.

— Ты был прав, старый волк. Стоило тащиться.

Иларион ничего не ответил, только чуть наклонил голову — и Данила мог бы поклясться, что видел, как в его мёртвых глазах мелькнуло что-то живое и тёплое.

Данила сидел в своём углу и боялся дышать, чтобы не спугнуть момент. Он понимал, что происходит тем самым купеческим чутьём, которое кормило его тридцать лет. Три самых могущественных человека державы — не считая самого Князя — только что, в трясущемся возке договорились о главном.

Церковь и деньги — два столпа, на которых держалась держава — сошлись в одной точке. И точка эта была трактиром с резным драконом над дверью.

Возок свернул на последнюю улицу, и впереди показалась площадь перед «Вевериным». Даже отсюда Данила видел, что площадь забита экипажами, а у крыльца трактира толпятся люди в дорогих кафтанах.

— Приехали, — сказал Данила. — Владыка, Фрол Лукич — добро пожаловать в Слободку.

Феофан посмотрел в окно на резного дракона, горящего медью в вечернем свете, и усмехнулся.

— Ну, — сказал он, — посмотрим, чем этот дракон кормит.

Возок остановился, и Данила первым выскочил наружу, чтобы придержать дверцу и подать руку Патриарху.

Площадь перед трактиром гудела. Экипажи и возки стояли так плотно, что между ними едва протискивались слуги. У коновязей фыркали лошади, кучера переругивались из-за мест, а на крыльце «Веверина» собралась компания, при виде которой у Данилы привычно ёкнуло в груди — хоть он и знал, кого ожидать.

Совет Господ — все четверо. Вершинин стоял чуть впереди, разговаривая с кем-то в дорогом кафтане. Голицын — рядом, молчаливой тенью. Бехтерев и Галочкин чуть поодаль. Михаил Игнатьевич беседовал с Зотовой, которая слушала его с таким выражением, будто делала одолжение всему миру. Кирилл Воронцов из «Золотого Гуся» стоял у перил и нервно крутил в пальцах пуговицу кафтана.

И ещё трое, которых Данила не сразу узнал. Крупный мужчина с окладистой седеющей бородой и добродушными глазами — Мстислав Долгоруков, к которому Данила ездил с табличкой. Рядом с ним — молодая женщина в строгом тёмном платье, с прямой спиной и таким лицом, будто ей предстоит не ужин, а казнь. А чуть позади — загорелый южанин, который крутил головой во все стороны и разглядывал резного дракона над дверью с выражением влюблённого мальчишки.

Данила помог выбраться Феофану. За Феофаном вылез Демидов. Последним выбрался Иларион со своим посохом.

И на крыльце стало тихо.

Первым замолчал Вершинин. Он увидел Феофана, и его тонкая лисья улыбка замерла на полудвижении, как будто её приклеили. За ним осёкся Голицын — а этот, казалось, вообще никогда и ничему не удивлялся.

Зотова не изменилась в лице — но Данила заметил, как её пальцы на секунду сжались на рукояти веера. Для Снежной Королевы это было равносильно обмороку.

Михаил Игнатьевич посмотрел на них и медленно кивнул с выражением человека, который давно ожидал чего-то подобного и рад, что не ошибся.

Мстислав Долгоруков смотрел на эту троицу. На его лице Данила прочитал спокойное удовлетворение. Старый царедворец, который привык видеть расстановку сил раньше других, явно подтверждал свои расчёты.

А вот молодая женщина рядом с ним побелела. Данила не знал, кто она, но по тому, как Мстислав покосился на неё и по чертам лица все же предположил, что дочь. Та самая повариха Великого Князя, которая приехала уничтожать Сашку.

Бедная девочка. Она собиралась воевать с деревенщиной, а деревенщина привёз к себе на ужин Патриарха.

Загорелый южанин стоял с открытым ртом и переводил взгляд с Феофана на Демидова и обратно. Потом тихо прошептал что-то на своём языке — Данила не расслышал, но по интонации понял, что это было что-то восторженное.

Феофан первым нарушил тишину. Он посмотрел на крыльцо, на застывших людей и улыбнулся.

— Добрый вечер, — сказал он негромко. — Что-то вы все такие серьёзные. Мы не на похороны приехали, мы на ужин.

Вершинин опомнился первым — лис всегда приходил в себя быстрее других. Шагнул вперёд и поклонился.

— Владыка, — голос его звучал спокойно, но Данила подметил, как у него подрагивает правая бровь. — Какая честь. Мы не ожидали…

— Не ожидали — и хорошо, — Феофан махнул рукой. — Терпеть не могу, когда ожидают. Начинают суетиться, ковры стелить, речи готовить, а я просто есть хочу с дороги.

Он повернулся к Демидову.

— Фрол Лукич, идёшь?

— Иду, — сказал Демидов, и они двинулись к крыльцу плечом к плечу.

Данила шёл следом и наблюдал за реакциями. Совет Господ расступился, пропуская Патриарха и Демидова на крыльцо. Каждый из четвёрки кланялся с тем настоящим уважением, которое бывает только между людьми, понимающими вес друг друга.

Зотова присела в идеальном реверансе. Феофан кивнул ей с лёгкой улыбкой, и Данила мог бы поклясться, что в ледяных глазах Снежной Королевы на секунду мелькнуло одобрение.

Мстислав подошёл к Патриарху и поклонился с тем спокойным достоинством, которое отличает людей, привыкших кланяться только тем, кого действительно уважают.

— Владыка, рад приветствовать, — сказал он. — Мстислав Долгоруков, к вашим услугам.

— Долгоруков, — Феофан кивнул. — Знаю. Слышал о вас только хорошее, а это в наше время большая редкость.

— Вы мне льстите, Владыка.

— Я никогда не льщу, — Феофан усмехнулся. — Я слишком стар для этого.

Данила стоял и впитывал каждую секунду. Он понимал, что присутствует при том моменте, который потом будут описывать в летописях — или, по крайней мере, пересказывать в купеческих кругах следующие тридцать лет.

Вот только вечер ещё не начался и главный его герой ещё не вышел.

Данила как раз подумал, что на сегодня сюрпризов хватит, когда со стороны улицы донёсся лязг подкованных копыт по мостовой, от которого лошади у коновязей шарахнулись и заржали.

Скрип тяжёлого возка. Резкие отрывистые команды, от которых толпа зевак на площади брызнула к стенам.

На площадь влетел кортеж Великого Князя.

Впереди — княжеская гвардия в красных плащах. За ними — обитый железом возок с золотым гербом на дверце.

Кортеж встал посреди площади, гвардеец распахнул дверцу, и из возка вышел Всеволод.

Лицо у него было такое, что Данила попятился, хотя стоял в десяти шагах. Оно было багровое, с белыми пятнами вокруг стиснутых губ и глазами, в которых сквозило бешенство.

За Всеволодом выбрался Оболенский. Спокойный, сухой, с непроницаемым лицом. Встал за правым плечом Князя и замер, как всегда — готовый ко всему.

Всеволод шёл к крыльцу широким шагом, глядя прямо перед собой. Данила понял, что случилось — Князь знал, что его ревизора пригласили, а его нет. Что вся верхушка собралась у повара и примчался не присоединиться, а рвать.

Но на полпути к крыльцу Всеволод поднял глаза и увидел, кто стоит наверху.

Он остановился на полушаге, посреди площади, будто налетел на невидимую стену.

Бешенство на лице князя никуда не делось, но поверх него стало проступать понимание.

На крыльце стоял Патриарх Феофан.

Рядом — Демидов.

За ними — Иларион, Совет Господ, Мстислав.

Все приехали к повару.

Всеволод медленно разжал кулаки. Расправил плечи и пошёл к крыльцу — уже более спокойным шагом.

Поднялся по ступеням. Остановился перед Феофаном.

— Владыка, — голос Всеволода зазвучал ласково, и от этой ласковости у Данилы мурашки побежали по спине. — Какой сюрприз. Не ожидал увидеть вас в наших краях. Дорога дальняя, и годы ваши…

— Годы мои при мне, Государь, — перебил Феофан, и его мягкий голос зазвучал на тон твёрже. — А дорога не так далека, когда едешь по доброму делу. Вот, приехал на ваш турнир. Судить.

— Судить, — повторил Всеволод. Улыбка его не дрогнула, но глаза стали злыми. — Как мило. Не знал, что кухарские забавы интересуют главу Церкви.

— Всё, что касается моих людей, меня интересует, — ответил Феофан. — А Ктитор Северной епархии — мой человек. Его дело — моё дело. Его турнир — мой турнир.

— Ваш человек, — Всеволод произнёс эти слова как ругательство. — А я думал, все люди в этой державе — мои.

— Все, кто под Богом, — Государевы, — сказал Феофан, и улыбнулся так, что Данила почувствовал, как температура на крыльце упала на пару градусов. — А кто под Богом, Государь, решаю я.

Всеволод молчал секунду. Улыбка на его лице застыла, а в глазах кипел гнев. Он явно хотел сказать что-нибудь резкое, но сдерживался изо всех сил. Потом он повернулся к Демидову, и маска стала добродушной.

— Фрол Лукич, — сказал он тепло. — А вы-то здесь зачем? Неужели тоже на кухарский турнир? Я думал, Гостиная сотня занимается серьёзными делами, а не по трактирам ужинает.

— Гостиная сотня занимается деньгами, Государь, — ответил Демидов. — А деньги — там, где хорошая торговля. Мне сказали, что здесь рождается лучший торговый узел Севера. Я приехал проверить.

— Проверить, — Всеволод чуть наклонил голову. — И как? Проверили?

— Проверяю, — сказал Демидов. — Пока всё сходится.

— Что именно сходится?

— Цифры, Государь. Цифры всегда сходятся, если считать правильно.

Всеволод посмотрел на него тяжёлым взглядом. Демидов выдержал этот взгляд, не мигнув, и Данила подумал, что есть в мире вещи страшнее княжеского гнева — например, молчаливое упрямство человека, которому ты должен полказны.

Всеволод развернулся к Мстиславу. И вот тут его маска дала первую настоящую трещину.

— Мстислав Данилович, — произнёс он, и в ласковом голосе проступил мороз. — Мой ближний советник. На ужине у повара, который бросил мне вызов. Как это понимать?

Мстислав поклонился с достоинством.

— Как любопытство, Государь. Я всегда предпочитаю составлять мнение лично.

— Мнение? О чём?

— О людях, Государь. О делах и еде, в конце концов, — Мстислав улыбнулся своей обычной добродушной улыбкой, за которой пряталось всё, что он не хотел говорить. — Моя дочь будет сражаться на вашем турнире. Я приехал посмотреть на арену.

— Посмотреть на арену, — повторил Всеволод со вкусом. — Или посмотреть на противника?

— И то, и другое, — спокойно сказал Мстислав. — Хороший полководец изучает и поле, и врага. Вы сами меня этому учили, Государь.

Всеволод стиснул зубы. Мстислав только что его же словами отбил его же удар, и сделал это перед всеми. Князь не мог ответить, не признав, что его собственная наука работает против него.

Тишина висела над крыльцом, и Данила чувствовал, как в ней копится что-то опасное, словно гроза, которая ещё не разразилась, но уже наэлектризовала воздух. Все на крыльце замерли. Все чувствовали, что ещё одно слово, ещё один укол — и все.

Всеволод повернулся обратно к Феофану, и Данила увидел, как Князь набирает воздух, чтобы что-то сказать. Именно в этот момент в дверном проёме трактира появился Сашка.

Он прошёл мимо Вари, вышел на крыльцо, и осмотрелся.

На нём был белоснежный китель без единого пятна и складки, а лицо было спокойным и чуть насмешливым. Так выглядит человек, который стоит у себя дома и точно знает, что всё идёт как надо.

Он просто вышел на порог, как хозяин выходит встречать гостей, — всех разом, без чинов и рангов.

Его взгляд прошёлся по крыльцу и остановился ровно посередине, между Патриархом и Князем, не отдавая предпочтения ни одному.

Пикировка оборвалась. Фраза, которую Всеволод собирался сказать, так и не прозвучала, потому что все смотрели теперь на рыжего парня в белом кителе.

Сашка легко и открыто улыбнулся.

— Добрый вечер, господа, — сказал он. — Вас пригласили, а вы не заходите. Упражняетесь?