Глава 14

Утро началось с того, что дверь моей комнаты тихо скрипнула. Я только-только проснулся, когда на пороге нарисовался Гришка.

Уже умытый, одетый, а непослушные вихры старательно зачёсаны назад. Он переступил порог и замер, как часовой на боевом посту.

— Ты чего ни свет ни заря вскочил, мелочь? — спросил я.

— Куда вы едете, туда и я, — заявил Гришка. Он попытался сказать это басом, но голос дрогнул и дал петуха. — Я повар. Мне надо знать, где будет арена.

Я поднял взгляд, разглядывая насупленные брови, упрямый подбородок, а в глазах — такая отчаянная, искренняя надежда, что внутри у меня всё перевернулось.

Я встал, подошёл к нему и, не говоря ни слова, просто сгрёб его в охапку. Обнял крепко, по-отечески, прижав к себе. Гришка на долю секунды задеревенел от неожиданности, а потом вдруг шумно выдохнул и вцепился в мою рубашку. Уткнулся носом мне куда-то в грудь и замер.

— Повар, значит? — тихо спросил я, взъерошив рукой его влажные волосы и возвращая на голову привычный бардак.

— Повар, — твёрдо донеслось снизу.

— Ну раз повар, тогда бери кафтан потеплее. На улице ветер, — я отстранился, заглянул в его счастливые глаза и легонько хлопнул по плечу. — И кушак нормально затяни, а то запнёшься на стройке о полы и нос разобьёшь — Варя с нас обоих шкуру спустит.

Гришка просиял так, словно ему только что подарили всю державу разом.

— Я мигом! — радостно выпалил он и пулей метнулся в коридор за одеждой.

А я смотрел на его удаляющуюся спину и понимал: этот мелкий шкет незаметно врос в мою жизнь так глубоко, что я уже не представляю без него ни свою кухню, ни свой завтрашний день.

Варя ждала у крыльца — в своём тёмном платье, с убранными волосами и той самой прямой спиной, от которой я каждый раз внутренне удивлялся. Когда она успела стать такой? Ещё недавно носилась по трактиру с подносом и орала на половых, а сейчас стоит, как столичная боярыня, и ждёт, пока за ней приедут.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе. Гришка с нами.

— Я знаю. Он мне об этом в пять утра сообщил.

Из-за угла появился Михаил Игнатьевич в своём неизменном скромном кафтане и таким деловитым лицом, будто он снова городом управлял. Впрочем, он и управлял — до Белозёрова. А теперь управлял снова, только негласно, совмещая должность управляющего Слободки с тем, что в прошлой жизни я бы назвал И. О. мэра. Совет Господ его в этой роли не утверждал, но попросил о помощи.

— Доброе утро, Александр, — он кивнул мне, Варе и Гришке, которого оглядел с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Привык. К Гришке все привыкали — сначала удивлялись, потом смирялись. — Готовы? Транспорт ждёт.

— Транспорт, — повторил я с усмешкой.

Мы вышли на центральную улицу Слободки, и я увидел наш транспорт. Вернее, первую в истории Вольного города линию общественного транспорта.

Идею я подкинул на том самом заседании Совета Господ, когда мы обсуждали подготовку к турниру. Тогда город уже трещал по швам от наехавших гостей, улицы забились возками и телегами. Мы понимали, что когда начнётся турнир и хлынет настоящая толпа, всё это намертво встанет. Нужно было что-то делать.

И вот результат. На улице стояла, вместительная телега на усиленных осях, с широкими удобными лавками и полотняной крышей, натянутой на деревянный каркас. На облучке сидел возница в чистом кафтане по форме и ждал пассажиров. Рядом с телегой стоял вкопанный столб с деревянной табличкой, на которой углём было выведено: «Слободка — Посад — Торговые ряды».

— Третий день ходит, — Михаил Игнатьевич полез на лавку. — По четырем маршрутам. Люди сначала не понимали, потом распробовали — теперь в утренний час их набивается, как сельди в бочку.

Мы расселись. Гришка забрался первым и занял место у переднего борта, откуда было лучше всего видно дорогу. Варя села рядом со мной, Михаил Игнатьевич напротив — разложил свои бумаги на коленях и начал докладывать, пока телега тронулась и покатила по утренним улицам.

— По жилью, — начал он, листая записи. — Город забит, но мы держим ситуацию под контролем. Цены на постой взлетели в три раза, это ожидаемо, но ночёвок на сеновалах и в конюшнях нет — мы вовремя выкупили и переоборудовали дома в Слободке и по всему городу. Плюс посадские сами подсуетились, сдают комнаты. Расселили всех, кто приехал на вчерашний день, и ещё остался запас.

— Жалобы? — спросил я.

— Были. Трактирщики завышали цены на еду, пользуясь наплывом. Мы с Вершининым провели беседу — кто задирает втрое, тому лицензию на торговлю ярмарочную не дадим. Подействовало мгновенно.

Я кивнул. Вершинин умел проводить беседы. После его бесед люди обычно переставали жадничать, а некоторые — много разговаривать.

Телега катила по улицам, и я смотрел в окно — вернее, в проём между бортом и крышей — и отмечал перемены. Обычных телег и повозок на центральных улицах не было совсем. Только наши транспортные, верховые и редкие экипажи с гербами — высшую знать мы не тронули, им запрещать въезд было бы себе дороже.

— Запрет на обычные повозки работает? — спросил я.

— Работает, — Михаил Игнатьевич позволил себе довольную усмешку. — Купцы повозмущались день, потом увидели, что по свободным улицам их транспорт ходит быстрее и удобнее, и замолчали. Некоторые даже хвалят. Говорят — наконец-то можно проехать быстро, а не стоять в заторах.

Гришка вдруг свесился через край разглядывая улицу.

— Александр, — сказал он, — а почему у нас лавки без спинок? Неудобно же. Если бабушка какая-нибудь сядет — упадёт.

— Хорошее замечание, — я посмотрел на него. — Запомни и скажи мне вечером. Сделаем спинки.

— И держалки надо, — добавил Гришка. — Чтобы держаться, когда трясёт.

Михаил Игнатьевич посмотрел на Гришку поверх своих бумаг и покачал головой.

— Шесть лет, — пробормотал он. — Шесть лет, и он уже думает про общие телеги.

— Он не создает, — сказал я. — Он пользуется, поэтому видит проблемы лучше любого мастерового.

Телега свернула на широкую дорогу, ведущую к посаду, и впереди показались первые строительные леса ярмарочных павильонов.

* * *

За посадскими воротами нас встретил Ефим — местный нововыбранный староста, мужик лет пятидесяти с обветренным лицом и быстрыми цепкими глазами. Он был из тех людей, которые говорят много, двигаются ещё больше, но при этом каждое их движение по делу. Суетливый, но не пустой — идеальный управляющий для стройки такого масштаба.

— Александр! Михаил Игнатьевич! — он подбежал к нам, утирая лоб рукавом, хотя утро было прохладным. — Идёмте, покажу, что мы тут наворотили. Вы ахнете.

— Посмотрим, — сказал Михаил Игнатьевич сдержанно, но я видел, что ему самому любопытно.

Мы пошли за Ефимом, и перед нами развернулась картина, от которой у меня на секунду перехватило дыхание.

За посадом, на огромном чистом поле, которое ещё месяц назад было обычным выгоном для скота, выросла целая ярмарочная слобода. Десятки мест под лавочки и павильоны расположились ровными рядами, образуя широкие улицы, по которым свободно разъехались бы две телеги. Между рядами мужики укладывали дощатые мостки, чтобы в дождь люди не месили грязь. Отдельно ставили места где можно посидеть и перекусить.

— Вот здесь, — Ефим повёл нас вдоль левого ряда, — основные торговые места. Сорок два павильона, из них тридцать шесть уже разобраны купцами. Наши городские на первой линии, заезжие — на второй и третьей. Каждый прошёл проверку — у кого товар плохой, тех я завернул лично.

— Сколько завернул? — спросил Михаил Игнатьевич.

— Многих. Один с поддельным медом, двое с тухлой рыбой были, которую закоптили, чтобы дух сбить. Кстати, они через управу просочились. там им торг одобрили. Вы уж внимательнее проверяйте.

Михаил Игнатьевич поджал губы:

— Разберемся, Ефим. Я проконтролирую, — сказал он это так, что того кто пустил торговцев наверное сейчас холодком продрало.

— Правильно завернул, — кивнул я. — Одна тухлая рыба — и вся ярмарка получит репутацию помойки.

— Вот и я так решил, — Ефим приосанился.

Мы свернули на широкую площадку правее основных рядов. Здесь было пусто — ровная утоптанная земля, размеченная вбитыми колышками с верёвками.

— А это под ваши телеги с едой, Александр, — Ефим обвёл площадку рукой. — Как вы говорили — передвижные кухни. Каждое место четыре на четыре сажени, с отступом между ними, чтобы народ мог подойти со всех сторон. Воду подведём из колодца, вон он, в двадцати шагах. И я оставил широкий проезд сзади, чтобы телеги могли выехать, если нужно.

Я прошёлся по площадке, прикидывая расстояния. Хорошо. Просторно, не тесно. Людской поток пойдёт с основных торговых рядов — значит, вход на площадку нужен оттуда.

— Вход сделай шире, — сказал я Ефиму. — Вот здесь, где колышки. Раза в два. Когда толпа повалит с рядов, они будут утыкаться в это узкое горло, и начнётся давка.

Ефим посмотрел, прикинул и кивнул.

— Расширю и поставлю парней по бокам, чтобы поток направляли.

— Правильно, — подтвердил Михаил Игнатьевич. — И вот здесь тоже, на углу, — он ткнул пальцем в место, где два ряда сходились под острым углом. — Видишь, как сужается? Если двести человек одновременно пойдут сюда и туда, они сойдутся в этой точке и затопчут друг друга. Разнеси ряды, оставь площадку между ними.

Ефим выудил из-за пояса огрызок угля и начал черкать на своей дощечке.

— Дальше, — Ефим повёл нас левее, к границе поля, где стоял длинный, ещё не достроенный навес. — Вот тут — место для развлечений. Артисты, скоморохи, музыканты. Я поставил их подальше от торговых рядов, чтобы шум не мешал купцам, но достаточно близко, чтобы народ мог переходить туда-сюда.

Гришка, который всю дорогу молча шагал рядом и крутил головой, дёрнул меня за рукав.

— Саш, а где мусор кидать будут?

Я остановился. Посмотрел на Гришу, потом на поле.

— Гриша прав, — сказал я. — Сотни людей будут есть на ходу. Куда они денут огрызки и объедки?

— Ну… на землю, куда ж ещё, — Ефим пожал плечами. — Так все делают. Потом подметём.

— Потом подметём — это через три дня по колено в отбросах. Представь: огрызки, кости, объедки, всё это гниёт и воняет. К концу первого дня ярмарка будет пахнуть, как помойка. Ко второму дню — люди перестанут приходить.

Ефим открыл рот, закрыл и нахмурился.

— И что делать?

— Бочки, — сказал я. — Большие деревянные бочки, по всей территории расставить. Через каждые двадцать шагов. С надписью «для мусора». И два-три мужика, которые будут их опустошать по мере наполнения. Мусор — на телегу, телегу — за поле, на свалку.

Ефим черкал на дощечке, кивая.

— А ещё, — вступил Михаил Игнатьевич, — нужны бочки с питьевой водой. Люди будут есть острое и солёное и захотят пить. Если воды не будет — побегут к реке и нахлебаются грязной.

— Записал, — Ефим строчил углём. — Бочки для мусора, бочки с водой, мужики на вывоз. Что ещё? А вот что ещё, — Ефим вдруг расплылся в гордой улыбке и повёл нас к дальнему краю поля, где стоял ряд маленьких деревянных будочек. — Вот, Александр. Это мы сами придумали, без подсказки.

Я посмотрел. Будочки были аккуратные, свежесрубленные, с дверцами и вентиляцией — дырками под крышей. Над каждой — табличка.

— Общественные нужники, — сказал Ефим с такой гордостью, будто изобрёл паровую машину. — Двадцать штук, десять мужских, десять женских. Будем брать мелкую монетку за вход. На эти деньги содержим их в чистоте. Два мужика при них постоянно — один убирает, второй следит за порядком.

Я посмотрел на будочки, потом на Ефима.

— Ефим, — сказал я. — Это лучшее, что я видел на этой стройке.

— Правда? — он аж зарделся.

— Правда. Можно построить идеальную ярмарку с лучшей едой и лучшими товарами, но если людям негде справить нужду — они запомнят не еду, а кусты, в которых прятались. А ты это решил. Молодец.

Ефим покраснел ещё сильнее и принялся записывать что-то на дощечке, хотя записывать было нечего — просто не знал, куда деть руки от удовольствия.

— Двадцать мало, — тихо сказала Варя, которая всю дорогу молчала и наблюдала. — Если будут сотни человек — двадцать не хватит. Минимум тридцать. И для женщин нужно больше, чем для мужчин.

— Почему? — Ефим удивлённо посмотрел на неё.

— Потому что женщины дольше, — сказала Варя с невозмутимостью, от которой Ефим покраснел уже до ушей.

— Да, согласен, так и надо, — решил я. — Варя права. Ефим, запиши.

Михаил Игнатьевич рядом со мной просто улыбался.

Мы двинулись дальше, к дальнему краю поля, и там, за последним рядом павильонов, я увидел то, ради чего мы сюда приехали.

Арена стояла посреди поля, и у меня перехватило дыхание.

Я видел чертежи, утверждал размеры и знал каждую цифру, но одно дело — цифры на бумаге, и совсем другое — стоять перед этой махиной и чувствовать, как она давит на тебя своим масштабом.

Круглые деревянные трибуны поднимались ярусами вокруг центрального помоста, как чаша гигантского котла. Три яруса — нижний для знати, средний для купцов и горожан, верхний для простого люда. Свежее тёсаное дерево светилось на утреннем солнце.

Помост в центре был широким, ровным, поднятым на полтора человеческих роста над землёй, чтобы даже с верхних рядов было видно каждое движение повара. На нём уже стояли каменные печи и длинные столы для работы.

— Сколько вмещает? — спросил я Ефима.

— Много, — сказал он с той же гордой улыбкой, с какой показывал нужники. — Даже сосчитать не возьмусь, но места всем хватит.

— Я поднимусь, — сказал я и пошёл к помосту.

Деревянная лестница привела меня наверх, и я встал в центре — там, где скоро буду стоять с ножом в руке. Повернулся кругом и посмотрел на трибуны.

Ряды скамей, голое дерево, тишина, но я уже видел их заполненными. Слышал гул толпы, крики, аплодисменты.

И тут меня прошибло.

Я стоял на помосте, смотрел на верхний ярус и понял, что мы забыли кое-что настолько очевидное, что я хотел дать себе подзатыльник за то, что не подумал об этом раньше.

— Ефим! — крикнул я вниз. — Михаил Игнатьевич! Поднимитесь сюда!

Они забрались на помост. Варя осталась внизу с Гришкой, который обходил трибуны по кругу и считал скамейки, шевеля губами.

— Смотрите, — я показал на верхний ярус. — Вон оттуда. Что вы видите?

Михаил Игнатьевич прищурился.

— Трибуны. Скамьи. Поле вокруг.

— А на помосте? Что видите на помосте — оттуда, с верхнего ряда?

Ефим и Михаил Игнатьевич переглянулись.

— Ну… поваров, — сказал Ефим неуверенно. — Печи, столы…

— Маленьких поваров, — поправил я. — Крошечных. С верхнего яруса мой Гришка будет размером с горошину. Они увидят, что кто-то что-то делает, но не поймут — что. Не увидят, как Тимка тянет лапшу. Не разглядят, как Макар надрезает рыбу. Не почувствуют запах, не услышат хруст, не поймут, что происходит. Люди заплатят за места и просидят весь день, глядя, как муравьи копошатся у печей. Скучно, непонятно и бессмысленно.

Михаил Игнатьевич медленно опустил папку.

— И что ты предлагаешь?

— Нам нужен ведущий, — сказал я. — Комментатор. Человек, который будет стоять здесь, на помосте, и рассказывать толпе, что происходит. Ярко и понятно рассказывать. «Сейчас повар надрезает рыбу вот таким образом, смотрите, как он держит нож! А теперь он опускает её в кипящее масло — слышите этот звук? Это щука раскрывается, как цветок!» Чтобы каждый зритель, даже с самого верхнего ряда, чувствовал себя так, будто стоит рядом с поваром и смотрит ему через плечо.

Михаил Игнатьевич моргнул.

— Ведущего? — переспросил он.

— Да. Того, кто будет вести всё это для толпы. Объяснять, комментировать, держать внимание. Без него турнир — это просто пятеро человек, которые молча стряпают на помосте, и толпа зевак, которые через час начнут зевать и расходиться.

Варя внизу подняла голову и посмотрела на меня с выражением абсолютного непонимания.

— Э-эм я о таком не слышала никогда, — сказала она.

— И это ещё не всё, — я повернулся обратно к Михаилу Игнатьевичу. — Последний судья. У нас есть двое — Феофан и Демидов. Но нужен третий. Нейтральный. Тот, кого ни Князь, ни я не сможем обвинить в предвзятости. Двое — это чётное число, и если они разойдутся во мнениях, мы получим ничью, а ничья на таком турнире — это катастрофа.

Михаил Игнатьевич потёр подбородок.

— Третий судья, — повторил он задумчиво. — За всей суетой мы про него и забыли, а ведь ты прав. Самое время искать.

— Вот это я и хочу обсудить, — сказал я. — Потому что если мы не найдём третьего судью до турнира, у Всеволода будет повод оспорить любой результат. А ведущий… ведущий нужен просто потому, что без него эта арена — пустая бочка с лавками.

Ефим стоял рядом и переводил взгляд с меня на Михаила Игнатьевича и обратно. Лицо у него было такое, будто ему рассказали, что земля круглая, и он пытается представить, как на ней удерживаются люди.

— Погодите, — сказал он. — Какой ведущий? Выйдет мужик и будет кричать, что повар делает? Это ж… никто так не делает.

— Никто так не делал, — поправил я. — Но и турниры такие никто не проводил.

Я посмотрел на пустые трибуны вокруг нас. Через двенадцать дней они будут забиты людьми. И эти люди должны не просто смотреть — они должны чувствовать, видеть и слышать. Должны болеть, кричать, спорить, хлопать. Иначе это не турнир, а поминки.

Для этого нужен человек с громким голосом, острым умом и таким языком, чтобы мог рассказать о варке яйца так, что сотни зрителей затаят дыхание.

И я понятия не имел, где такого взять.

— Ладно, — сказал я. — Спускаемся. Про нужники и мусорные бочки мы разобрались, а про судью и ведущего будем думать по дороге.

Мы спустились с помоста. Гришка ждал внизу и сообщил что насчитал триста двенадцать скамей, а потом сбился.

— Триста двенадцать, — повторил я. — Как золотых у Елизарова на аукционе.

— Каких золотых? — спросил Гришка.

— Неважно. Пойдём домой, мне нужно подумать.

Мы пошли к транспортной остановке, и всю обратную дорогу я молчал, перебирая в голове имена людей, которые могли бы стать третьим судьёй и ведущим турнира.

Имён было много. Подходящих — ни одного.

Что-нибудь придумаю. Всегда придумывал.