Глава 15

Наталья Воронцова умирала.

Не от чахотки и даже не от разбитого сердца — от скуки. Страшной, беспросветной, убийственной скуки, которая пожирала её изнутри уже третий день и грозила довести до того, что она начнёт вышивать. Вышивать! Она! Наталья Воронцова, которая последний раз держала иголку в руках в восьмилетнем возрасте и поклялась никогда к этому не возвращаться!

Вольный город оказался тем ещё наказанием. Терем, который им выделили, был добротным и тёплым, но после столичных палат казался чуланом. За окном — грязь, лужи и мужики с досками, которые куда-то вечно тащились и орали друг на друга. Светских приёмов — ноль. Модных домов — нет. Приличного общества тоже нет, если не считать Марфу, которая тоже маялась, и Ольгу, которая маялась с таким видом, будто скука — это тоже элегантно.

Наталья лежала на лавке, свесив ноги, и разглядывала потолок. На потолке была трещина, похожая на зайца. Она разглядывала этого зайца уже полчаса и всерьёз подумывала дать ему имя.

— Будешь Кузьмой, — сказала она зайцу.

Заяц промолчал.

— Наталья Сергеевна, — раздался робкий голос от двери. — Может, обедать будете?

Глашка, её служанка — круглая румяная девица с испуганными глазами — стояла на пороге с подносом. На подносе — миска каши и кружка сбитня. Северная еда. Каша и сбитень. Опять. И почему они не догадались взять с собой повара?

Наталья посмотрела на поднос с таким выражением, будто ей предложили съесть подошву от сапога.

— Глашка, — сказала она трагическим голосом. — Если я увижу ещё одну миску каши, я выброшусь из окна.

— Здесь первый этаж, барышня.

— Значит, выброшусь и даже не расшибусь. Какая тоска.

Глашка поставила поднос на стол и попятилась к двери, но не успела — в горницу влетела Марфа.

Марфа не входила в комнаты. Она в них врывалась шумно, мокро и без предупреждения, как весенний паводок в подвал. Щёки её пылали, глаза горели, шуба сбилась набок, а в руке она сжимала что-то, похожее на мятый листок бумаги.

— Натусик! — завопила она с порога. — Натусик, вставай! Вставай немедленно!

— Я лежу, — ответила Наталья. — И мне хорошо.

— Тебе не будет хорошо! Тебе будет великолепно! Смотри!

Марфа сунула ей под нос мятый листок. Наталья лениво взяла его, поднесла к глазам и начала читать.

«Александр Веверин, хозяин трактира „Веверин“ и ктитор Северной епархии, ищет Голос Арены — человека, который станет ведущим Великого Кулинарного Турнира. Голос Арены будет стоять на помосте рядом с поварами, комментировать каждый этап, рассказывать зрителям о блюдах и держать внимание сотен человек. Награда: место на помосте, доступ ко всем блюдам турнира…»

Наталья перестала читать и медленно села.

— Доступ ко всем блюдам? — переспросила она.

— Ко всем! — Марфа прыгала на месте. — Ко всем блюдам, Натусик! Ты будешь стоять прямо рядом с поварами и пробовать всё!

— Прямо рядом?

— На помосте!

Наталья перечитала листок. Потом ещё раз и подняла глаза на Марфу. На её лице медленно расцветало выражение, которое Глашка за пять лет службы научилась узнавать безошибочно и которого боялась до дрожи в коленках.

Наталья Сергеевна придумала очередную авантюру.

— Марфа, — сказала Наталья голосом, от которого служанка начала тихонько креститься. — Марфа, эта роль создана для меня.

— Я знала, что ты так скажешь! — Марфа захлопала в ладоши.

— Подумай сама! — Наталья вскочила с лавки и начала расхаживать по горнице, загибая пальцы. — Кто в столице ходил на все гастрономические вечера? Я! Кто пробовал кухню всех заморских мастеров, которых привозил князь? Я! Кто может час подряд рассказывать о том, как правильно есть блюдо, и при этом не замолкать ни на секунду?

— Ты, — подтвердила Марфа.

— Именно! — Наталья остановилась посреди комнаты и воздела палец к потолку, к трещине-зайцу. — Пока Анька там точит свои ножи и готовится к битве, я, Наталья Воронцова, стану звездой этого турнира! Сотни человек будут слушать мой голос! Вся держава будет знать моё имя!

— А Анька? — осторожно спросила Марфа.

Наталья замерла с поднятым пальцем.

— Что — Анька?

— Ну… она же готовится воевать с этим Вевериным. А ты пойдёшь к нему работать. Это как бы…

— Это как бы искусство, Марфа! — отрезала Наталья. — Искусство выше войны! Я не воюю, я рассказываю! Это совершенно другое!

Марфа открыла рот, подумала и закрыла. Наталья обладала удивительной способностью делать любую сомнительную идею звучащей абсолютно логично — по крайней мере, до тех пор, пока не наступали последствия.

— Когда отбор? — спросила Наталья, снова разворачивая листок.

— Завтра! В городской Управе! С утра!

— Завтра, — Наталья прищурилась. — Значит, у меня есть вечер и ночь, чтобы подготовиться. Глашка!

Служанка вздрогнула.

— Д-да, барышня?

— Неси мне всю еду, какую найдёшь в этом доме. Всю! Кашу, хлеб, мясо, пироги — всё, что есть! И позови Ольгу!

— Зачем? — пискнула Глашка.

— Буду репетировать!

Глашка перекрестилась и побежала выполнять.

Репетиция началась с катастрофы.

Глашка принесла всё, что нашла на кухне, — миску холодной каши, три пирожка с капустой, кусок варёной курицы, краюху ржаного хлеба и кувшин кваса. Разложила на столе и отступила к стене, готовясь к худшему.

Наталья встала перед столом, расправила плечи, откашлялась и торжественно указала на пирожок.

— О! — произнесла она голосом трагической актрисы. — Посмотрите на этот пирожок! Как величественно вздымается его золотистая корочка! Как трепещет его капустное сердце, мечтая быть надкусанным! Вглядитесь в эти складки теста — каждая из них хранит тайну мастера, который…

— Барышня, — прошептала Глашка от стены. — Это Фроська пекла. Кухарка. Она неграмотная.

— Не перебивай! Где я остановилась? Ах да — тайну мастера! Итак, мастер берёт нож…

Наталья схватила столовый нож и разрезала пирожок. Из него вывалился комок серой капусты и шлёпнулся на стол.

— … и обнажает нежнейшую начинку, которая… которая…

Она посмотрела на комок.

— … которая выглядит как содержимое помойного ведра, — закончила она упавшим голосом. — Ладно, пирожок — плохой пример. Давай курицу.

Наталья схватила куриную ногу, подняла над головой и завыла с таким надрывом, что Глашка присела от страха:

— Узрите! Бывшая владычица курятника, павшая жертвой кулинарного искусства! Её нежнейшее мясо, томлённое в собственном соку, хранит воспоминания о солнечных днях, о зелёной траве, о…

— Барышня, её в котле варили, — пискнула Глашка. — Два часа. Фроська говорит, она жёсткая была, старая.

— Глашка!

— Молчу, молчу!

В дверь заглянула Ольга Шереметева. Томная красавица стояла на пороге и моргала своими выразительными глазами, разглядывая Наталью, которая стояла посреди комнаты с куриной ногой над головой и перемазанным капустой платьем.

— Наташа, — сказала Ольга, — что ты делаешь?

— Репетирую! Заходи, садись, ты будешь моей публикой!

— Я буду твоей публикой, — повторила Ольга тоном человека, которому предложили прыгнуть в колодец, но всё-таки вошла, подобрав юбки, и села на лавку, подальше от стола с едой.

Наталья положила курицу, вытерла руки — Глашка тихо застонала — и начала заново.

— Значит так. Надо говорить не про еду, а про процесс. Вот смотрите — я повар, я жарю мясо.

Она схватила кусок хлеба, швырнула на пустую сковороду, которую Глашка зачем-то принесла вместе с остальным, и начала тыкать в него ложкой.

— Внимание! — завопила она звонким восторженным голосом. — Мастер кладёт мясо на раскалённую жаровню! Слышите этот звук? Это шкворчит судьба! Это поёт будущий ужин! Корочка схватывается, сок рвётся наружу, и вот — вот сейчас — переворот!

Она перевернула хлеб на сковороде и ткнула в него ложкой.

— БАМ! Вторая сторона! Мастер работает как бог — точно, быстро, безжалостно! Мясо стонет от наслаждения!

— Мясо не стонет, — заметила Ольга.

— Это метафора, Оля!

— Это хлеб, Наташа. На холодной сковороде.

Наталья посмотрела на сковороду, а потом на Ольгу.

— Ты абсолютно бесполезная публика, — заявила она.

— Зато честная.

Марфа, которая сидела на подоконнике и грызла украденный со стола пирожок, подняла руку.

— Мне понравилось, — сказала она с набитым ртом. — Особенно про судьбу, которая шкворчит.

— Вот! — Наталья ткнула в неё пальцем. — Вот это отзыв! Спасибо, Марфа!

— Марфа хвалит всё, что громко, — сказала Ольга. — Она и на ярмарке хлопала медведю, который стоял на задних лапах, хотя медведь был дохлый и набитый соломой.

— Он был очень реалистичный! — обиделась Марфа.

Наталья махнула на них рукой и повернулась к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела взъерошенная девица с крошками на щеке и безумным блеском в глазах. Платье было измято и заляпано, волосы растрёпаны, на носу — пятно непонятного происхождения.

— Так не пойдёт, — сказала Наталья зеркалу. — Нужен другой подход. Нужно быть… естественной. Искренней. Не играть, а чувствовать.

— Ты только что орала про стонущее мясо, — напомнила Ольга.

— Это был черновик! — Наталья развернулась от зеркала. — Ладно, давайте серьёзно. Завтра я выйду перед Вевериным — перед тем самым рыжим варваром, от которого полгорода сходит с ума, — и мне нужно его поразить. Не криком или стихами, а чем-то настоящим.

— А чем настоящим? — спросила Марфа, дожёвывая пирожок.

Наталья задумалась. Походила по комнате. Покрутила в руках куриную ногу, понюхала, положила обратно.

— Знаете, что мне нравится в еде? — сказала она вдруг тихо, и голос её зазвучал совсем мягко и тепло, без театральных завываний. — Мне нравится момент, когда кусаешь что-то и понимаешь — вот оно. Когда корочка хрустит, а внутри горячее и мягкое. Сок течёт по пальцам, и тебе плевать на этикет, плевать на платье, плевать на всё — ты просто ешь и тебе хорошо. Вот этот момент.

Марфа перестала жевать. Ольга подняла глаза.

— Вот так и надо, — сказала Наталья сама себе и кивнула зеркалу. — Не орать или декламировать. Просто говорить о еде так, как я её чувствую.

— Это было красиво, — сказала Марфа тихо.

— Это было правдиво, — поправила Наталья. — А красиво — это завтра посмотрим.

Она повернулась к Глашке.

— Глашка, мне нужно платье. Приличное, но не чопорное. Чтобы и с достоинством, и чтобы можно было руками махать без стеснения. И чтобы рыжий варвар заметил, но не подумал, что я ради него наряжалась.

— Это… сложная задача, барышня, — Глашка моргнула.

— Справишься. Ты умная. И ещё — найди мне где-нибудь нормальной еды до ужина. Не кашу, а мясо. Горячее. Если я завтра буду комментировать, мне надо хотя бы понимать, как пахнет горячее мясо, а не Фроськина варёная курица.

Глашка убежала. Марфа и Ольга переглянулись.

— Наташа, — сказала Ольга задумчиво. — А ты уверена, что это хорошая идея?

— Нет, — честно ответила Наталья. — Но скучная идея — это хуже плохой. А мне так скучно, Оля, что я готова комментировать даже кашу, лишь бы не лежать на этой лавке ещё один день.

— Это аргумент, — согласилась Ольга.

— И потом, — Наталья улыбнулась той самой улыбкой, от которой Глашка обычно начинала креститься. — Когда ещё выпадет шанс стоять на помосте перед сотнями людей и пробовать лучшую еду на Севере?

Она подхватила со стола последний пирожок, откусила и объявила с набитым ртом:

— Завтра, девочки, мы идём на войну.

— Мы? — переспросила Ольга.

— Мы. Вы — группа поддержки.

— Я не подписывалась на группу поддержки, — сказала Ольга.

— Поздно. Ты уже в ней.

Ольга посмотрела на Марфу. Марфа пожала плечами и потянулась за квасом.

— Ну а что, — сказала она. — Лучше, чем сидеть тут и считать трещины на потолке.

— Вот! — Наталья ткнула в неё пирожком. — Вот это дух! Завтра мы покорим этот город!

За окном темнело, и в весеннем небе над Вольным городом загорались первые звёзды. Где-то далеко стучали топоры на стройке ярмарки. Где-то ещё дальше, на кухне трактира «Веверин», рыжий повар готовил еду.

Но завтра всё изменится.

Она была в этом абсолютно уверена.

* * *

Городская Управа встретила их стеной запаха и гулом, который было слышно с улицы.

Наталья ожидала увидеть десяток-другой человек, но зал был набит до отказа, и толпа оказалась куда пестрее, чем она думала. Мужики, конечно, тоже были. Но рядом с ними стояли нарядные городские девицы в новых платьях, которые явно пришли не комментировать, а поглазеть на Веверина вблизи. За девицами — несколько молодых дворян в кафтанах, приезжие из столицы и с Юга, с лощёными физиономиями и уверенностью людей, которым с детства говорили, что они прекрасны. И ещё — пара рыночных зазывал, глашатай с бычьей шеей и старый бард с гуслями, который прижимал инструмент к груди и что-то бормотал себе под нос.

— Мамочки, — прошептала Марфа, вцепившись Наталье в локоть. — Тут полгорода.

— Тут полгорода девиц, которые пришли на Веверина пялиться, а не работать, — процедила Наталья, оглядывая конкуренток. — Смотри, вон та, в голубом — она третий раз волосы поправляет. А вон та, у стены — губы кусает, чтобы порозовели. Охотницы, Марфа. Стая охотниц.

— А мы? — невинно спросила Ольга.

— А мы — профессионалы. Не путай.

Они протолкались в первый ряд — три столичные девицы в шелках. Мужики расступались перед ними с таким удивлением, будто в зал вплыли три корабля.

За деревянным ограждением на возвышении стоял широкий стол, а за ним сидели трое. Вершинина и Голицына Наталья узнала. А между ними…

Наталья видела Веверина мельком и издалека раньше, поэтому толком не разглядела. Зато слышала о нём от каждой второй женщины в городе и была готова увидеть что угодно — громилу с бородой до пояса, утончённого красавца, сумасшедшего гения.

Она не была готова к тому, что увидела.

Он сидел в своём белоснежном кителе и разглядывал толпу с выражением спокойного любопытства. Молодой. Рыжие волосы отливали медью в утреннем свете. Широкие плечи, крепкие ухоженные руки, красивое лицо человека, который много работает и мало спит. Не красавец в столичном смысле — ни тонких черт, ни аристократической бледности. Но от него исходила какая-то спокойная сила, поэтому на него хотелось смотреть и не отводить глаз.

— Ой, — тихо сказала Марфа.

— Что — ой?

— Он лучше, чем тётушка писала.

— Марфа, мы сюда не на него пялиться пришли.

— Руки, — сказала Ольга задумчиво. — Какие красивые руки. Сильные, но ухоженные. Для повара из Слободки — неожиданно.

— Девочки! — Наталья стиснула зубы. — Соберитесь!

Перед столом жюри стояла раскалённая жаровня с углями. Рядом на доске лежал кусок говядины.

Веверин встал. Зал притих.

Он взял мясо, положил на решётку, и жаровня ответила яростным шипением. Запах ударил по залу волной. Наталья услышала, как вокруг неё одновременно сглотнули человек тридцать.

— Правила простые, — сказал Веверин, и его негромкий голос перекрыл гудение толпы. — Ваша задача — посмотреть на это мясо и рассказать о нём так, чтобы даже сытый человек захотел за него убить. Кто заставит меня сглотнуть слюну — получит место ведущего, золото и первый ряд на турнире. Начали.

— Первый! — рявкнул Вершинин.

К столу вышел городской глашатай — здоровенный мужик с бычьей шеей. Набрал воздуха и рявкнул так, что с потолка посыпалась побелка:

— СЛУШАЙТЕ ВСЕ! МЯСО ЖАРИТСЯ! КОРКА КОРИЧНЕВАЯ! ПРИХОДИТЕ ЖЕВАТЬ!

Вершинин заткнул уши. Веверин поморщился.

— Громко, — сказал он. — Но мне нужен рассказ, а не набат. Следующий.

Вторым вышел молодой столичный дворянин с завитыми усиками и самоуверенной улыбкой. Он встал у жаровни, заложил руку за спину и начал говорить поставленным бархатным голосом:

— Драгоценные гости! Перед вами — произведение высочайшего кулинарного гения, которое затмевает самые утончённые деликатесы столичных палат и бросает вызов самому понятию вкуса как такового…

— Стоп, — сказал Веверин. — Ты мясо-то хоть раз в жизни жарил?

— Я… нет, но…

— Следующий.

Третьей вышла местная девица в нарядном платье — хорошенькая, румяная, с толстой косой. Она остановилась перед жаровней, покосилась на Веверина из-под ресниц и начала тоненьким голоском:

— Ой, какое мясо красивое, прямо как… как…

Она замолчала, залилась краской и уставилась на Веверина с таким видом, что стало ясно — она пришла сюда не ради мяса.

— Спасибо, — сказал Веверин мягко. — Следующий.

Девица убежала, прижимая ладони к пылающим щекам. Подружки у стены встретили её сочувственным щебетом.

За ней вышел рыночный зазывала и затараторил:

— А вот кому мясца! Свеженькое, горяченькое! Налетай, подешевело!

— Мы не торгуем, — сказал Веверин. — Мы показываем.

— А показывать бесплатно? — уточнил зазывала.

— Следующий.

Потом был старый бард. Он сел на табурет, тронул гусли и запел про богатыря, который зарубил змея и зажарил его на вертеле. Пел красиво, голос у него был приятный…

— Спасибо, — сказал Веверин, и бард обиженно замолк на полуслове. — Красиво, но долго. Мне нужен не певец, а рассказчик.

Потом вышла ещё одна столичная девица — эта говорила красиво, но так холодно и отстранённо, будто зачитывала приговор. За ней — молодой купеческий сын, который явно выучил речь наизусть и забыл её на середине второго предложения. За ним — бойкая торговка с рынка, которая начала хорошо, но через минуту скатилась в рекламу собственных пирожков.

С каждым новым кандидатом Наталья видела, как Веверин угасает. Снаружи он оставался спокойным и вежливым, но что-то в его глазах тускнело, как затухает огонь, в который забыли подбросить дров. Он слушал, кивал, благодарил — и никто, ни один человек из этой толпы, не мог сделать то, что ему было нужно.

Потому что никто не понимал, чего он хочет. Все пытались быть громкими, красивыми, умными или обаятельными. А ему нужно было — настоящее. Наталья это теперь понимала.

Мясо на жаровне давно прожарилось, подсохло и превратилось в тёмный жёсткий кусок. Веверин даже не смотрел на него. Сидел, подперев подбородок кулаком, и в его глазах было выражение усталости.

Вершинин посмотрел на него с выражением «я предупреждал». Голицын собирал свитки.

— Ещё кто-нибудь? — спросил Веверин, и в его голосе Наталья услышала то, что заставило её действовать.

В нем сквозила усталость от разочарования. Он придумал что-то, чего ещё не существовало, и не мог найти человека, который увидит то же, что видит он.

Марфа толкнула её локтем.

— Ну⁈ — прошипела она. — Давай! Прямо сейчас!

Наталья стояла и смотрела на Веверина. На его усталое лицо, на потухшую жаровню и стопку перечёркнутых записей перед Голицыным. И чувствовала, как внутри неё поднимается знакомое горячее безрассудство.

— Подождите, — сказала она громко.

Веверин поднял голову.

Наталья перелезла через ограждение — Ольга охнула, Марфа захлопала — и пошла к столу. Шелка шуршали, каблуки стучали по дощатому полу, а толпа за спиной провожала её взглядами.

— Наталья Сергеевна Воронцова, — сказала она, остановившись перед жюри. — Княжеград.

— Столица? — Вершинин прищурился. — Далеко вас занесло.

— Не дальше, чем вас, — Наталья улыбнулась своей лучшей светской улыбкой, и Вершинин хмыкнул — то ли от удивления, то ли от одобрения.

Веверин смотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнул вопрос, который можно было бы расшифровать как: Кто ты такая, столичная девица, и что ты забыла на моём отборе?

— Я пришла не одна, — сказала Наталья и обернулась к ограждению. — Марфа! Оля! Идите сюда!

Марфа перебралась через ограждение с грацией медвежонка — зацепилась юбкой, чуть не упала, но удержалась и добежала до Натальи, раскрасневшаяся и сияющая. Ольга просто обошла так, будто делала одолжение всему миру.

— Все трое хотите попробовать? — спросил Веверин.

— Все трое, — подтвердила Наталья.

Веверин переглянулся с Вершининым. Тот пожал плечами — мол, хуже уже не будет. Голицын вообще не поднял головы, он уже давно перестал следить за происходящим и рисовал что-то на свитке.

— Хорошо, — Веверин встал, подошёл к жаровне и положил на решётку свежий кусок мяса. Шипение, дым, запах — и Наталья почувствовала, как у неё мгновенно свело скулы. — Кто первая?

— Я! — Марфа вылетела вперёд.

Она встала перед жаровней, набрала воздуха и начала громко, взахлёб говорить, размахивая руками:

— Это мясо! Прекрасное, восхитительное мясо! Оно жарится и пахнет божественно! Посмотрите, как оно шкворчит! Как пузырится жир! Какой цвет! Какой аромат! Это самое красивое мясо, которое я видела в жизни, и я хочу его съесть прямо сейчас, немедленно, потому что если не съем — умру!

Она выпалила всё это на одном дыхании и замерла, задыхаясь, с горящими щеками.

Веверин смотрел на неё несколько секунд.

— Энергия есть, — сказал он. — Но вы рассказываете про себя, а не про мясо. «Я хочу съесть» — это про вас. А мне нужно, чтобы зритель захотел.

Марфа сникла и отступила, надув губы.

— Следующая, — сказал Веверин.

Ольга выплыла к жаровне. Встала, сложив руки перед собой, и начала говорить ровным, прохладным, идеально поставленным голосом:

— Перед вами — говядина на раскалённой жаровне. Обратите внимание на качество среза, на распределение жировых прожилок, на формирование корочки. Температура обжарки обеспечивает запечатывание…

— Стоп, — сказал Веверин. — Вы читаете лекцию, а не рассказываете.

— А в чём разница? — Ольга приподняла бровь.

— Разница в том, что от лекции хочется уснуть, а от рассказа — есть.

Ольга моргнула, развернулась и ушла обратно к ограждению с видом королевы, которую попросили покинуть собственный тронный зал. Её это не оскорбило — ей было просто всё равно.

Наталья осталась одна.

Она стояла перед жаровней и чувствовала, как на неё смотрит весь зал. Веверин. Вершинин. Голицын. Толпа за ограждением. Марфа с надутыми губами. Ольга с невозмутимым лицом.

И мясо. Мясо, которое шкворчало на решётке, исходило горячим соком и пахло так, что у неё кружилась голова.

Она открыла рот, чтобы произнести заготовленную речь, которую репетировала вчера перед зеркалом, с красивыми словами про «симфонию вкусов» и «танец огня и плоти». Она помнила каждое слово и жест.

До этого злосчастного момента.

Она забыла всё.

Потому что Веверин перевернул мясо.

Лопатка подцепила кусок, он перевернулся на решётке, и Наталья увидела то, от чего у неё вырвался непроизвольный, абсолютно искренний вздох.

Нижняя сторона мяса была идеальной. Тёмно-золотая, с чёткими полосками от решётки, блестящая от жира. Когда она легла на раскалённый металл прозвучал новый взрыв шипения и запах усилился вдвое.

У Натальи сорвало тормоза.

— Ой, мамочки! — вырвалось у неё, и её звонкий, восторженный голос зазвенел на весь зал. — Вы видели⁈ Вы видели, как он его перевернул⁈ Посмотрите на эту корочку! Она же звенит! Прямо вот слышно, как она хрустит, даже отсюда! А сок — сок потёк по краю, видите, вон там, золотистая струйка? Это мясо плачет от счастья, что его так пожарили!

Она подскочила ближе к жаровне, наклонилась, втянула носом воздух и зажмурилась.

— Ох! — выдохнула она. — Дым, и соль, и что-то сладкое — это жир карамелится, да? Он карамелится прямо сейчас, вот эти тёмные полоски — это же не горелое, а сок из мяса, который превратился в… в… я не знаю, во что, но это пахнет так, что я готова прямо тут лечь и умереть!

Она развернулась к залу. Глаза у неё горели.

— А вы чувствуете? — она обращалась к толпе за ограждением, тыкая пальцем в жаровню. — Вы чувствуете этот запах? Вот скажите мне честно — кто из вас сейчас не хочет откусить от этого куска? Кто? Ну? Нет таких! Потому что это невозможно — стоять рядом с этим мясом и не хотеть его сожрать!

Она запрыгала вокруг жаровни.

— А вот тут, смотрите — на самом краешке — видите, как корочка отходит от мякоти? Вот эта щёлочка между коркой и розовым? Там сок! Целое озеро сока! И когда зубы прокусят эту корку — а она хрустнет, вот вам крест, она хрустнет так, что на трибунах услышат, — этот сок хлынет на язык, горячий, солёный, мясной, и всё! Всё, вы пропали! Вы забудете своё имя, забудете, где сидите, забудете всё, потому что в этот момент во всём мире существует только этот кусок мяса и вы!

Она остановилась, тяжело дыша, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и совершенно сумасшедшей улыбкой.

В зале стояла тишина.

Потом Наталья услышала звук, от которого у неё всё оборвалось в животе.

Голицын сглатывал. Мёртвоглазый Голицын, который просидел весь кастинг с выражением покойника, — сглатывал слюну, глядя на жаровню.

Вершинин сидел с дёргающимся глазом. Его рука машинально потянулась к фляге, замерла на полпути, и он отдёрнул её с выражением человека, которому нужна не настойка, а мясо.

А Веверин…

Веверин стоял у жаровни и смотрел на неё. Лопатка в его руке замерла. Он про неё забыл. Усталость из его глаз исчезла, а вместо неё там было что-то такое, от чего Наталья почувствовала, как у неё подгибаются коленки. Он смотрел на неё так, как повар смотрит на продукт, который искал всю жизнь и наконец нашёл.

Он отложил лопатку.

— Это безумие, — сказал он.

Наталья замерла. Сердце стучало в ушах.

— Полное, абсолютное безумие, — повторил он. И улыбнулся. — Вы наняты.

Наталья завизжала. Бросилась к Веверину и обхватила его обеими руками, прежде чем успела подумать, что делает. Он оказался тёплым, твёрдым, пахнущим дымом и чистой тканью. Наталья прижалась к его кителю на секунду, прежде чем мозг догнал тело и она отпрыгнула, алая до корней волос.

— П-простите, — выдавила она. — Я… увлеклась.

Веверин стоял с выражением человека, которого только что обняло торнадо, и не совсем понимал, жив он или нет. Вершинин за столом давился беззвучным смехом. Голицын впервые за весь день улыбнулся.

Из-за ограждения донёсся вой Марфы:

— НАТУСИК! ТЫ ЛУЧШАЯ!

— Тише, Марфа! — Наталья обернулась, лицо её пылало. — Веди себя прилично!

— Ты только что визжала и обнимала незнакомого мужчину! — крикнула Марфа. — Какое прилично⁈

Зал хохотал. Веверин провёл ладонью по лицу, собрался и повернулся к Вершинину.

— Илья Петрович, записывайте. Наталья Сергеевна Воронцова. Голос Арены.

— Записал, — сказал Вершинин, и в его хитрых лисьих глазах прыгали чертенята. — Хотя я бы записал ещё «стихийное бедствие» и «угроза общественному порядку».

— Когда мне приходить? — спросила Наталья, всё ещё пунцовая, но уже справившаяся с голосом.

— Завтра. С утра. У нас шесть дней до турнира, и за это время я должен научить вас отличать бланширование от фламбирования.

— Я не знаю, что это, — честно сказала Наталья.

— Вот завтра и узнаете.

Он протянул ей руку — уже по-деловому, без улыбки, но с теплотой, которую Наталья почувствовала сквозь рукопожатие.

— Добро пожаловать в команду, Наталья Сергеевна.

— Наташа, — поправила она. — Если я буду орать про мясо перед сотнями людей, давайте хотя бы без отчества.

— Наташа, — согласился Веверин. — Тогда я — Александр. Или Сашка.

— Сашка, — повторила Наталья и почувствовала, как от этого короткого слова у неё потеплело в груди.

Она развернулась и пошла обратно к ограждению. Толпа расступалась перед ней, а какой-то мужик крикнул ей вслед:

— Красиво говоришь, девка! Я аж есть захотел!

— Спасибо! — крикнула Наталья через плечо. — Приходите на турнир — там будет ещё лучше!

Марфа встретила её за ограждением, прыгая на месте и хлопая в ладоши. Ольга стояла рядом с выражением, которое можно было перевести как «я поражена, но не покажу этого ни за какие деньги».

— Наташа, — сказала Ольга. — Ты только что визжала, скакала вокруг жаровни и обнимала чужого мужчину при всём зале.

— Да.

— И тебя за это наняли.

— Да.

Ольга помолчала.

— Мир сошёл с ума, — заключила она.

— Не мир, Оленька, — Наталья подхватила подруг под руки и повела к выходу. — Просто Вольный город.

Они вышли на улицу, и весеннее солнце ударило по глазам после полумрака Управы. Наталья вдохнула свежий холодный воздух и почувствовала себя так, как не чувствовала с самого приезда, — по-настоящему живой, а не скучающей куклой, которая считает трещины на потолке.

— Девочки, — сказала она, и голос её звенел от счастья. — Я — Голос Арены. Я буду стоять на помосте рядом с поварами, и рассказывать им, что происходит. И пробовать всю еду. Вы понимаете?

— Понимаем, — кивнула Марфа. — Завидуем.

— Правильно завидуете.

Они шли по улице, и Наталья уже строила в голове планы — какое платье надеть на турнир, как уложить волосы, какие слова придумать для каждого этапа. За шесть дней она научится всему, чему Веверин захочет её научить, и станет лучшим рассказчиком про еду, которого этот мир когда-либо видел.

И тут Марфа остановилась.

— Наташа, — сказала она задумчиво.

— Что?

— А как мы Аньке скажем?

Наталья замерла на полушаге.

— Аньке, — повторила она.

— Ну да. Анне. Нашей Анне. Которая прямо сейчас сидит на кухне в княжеской резиденции и точит ножи, чтобы уничтожить Веверина. Она сказала, что порвёт рыжего деревенщину на арене.

— Вот той Анне мы сейчас расскажем, что ты работаешь на её заклятого врага, — закончила Марфа.

Наталья стояла посреди улицы с открытым ртом. Весеннее солнце светило ей в лицо, где-то вдалеке стучали топоры на стройке ярмарки, а в голове у неё медленно раскачивалось осознание того, о чём она как-то совершенно не подумала.

— Ой, — сказала Наталья.

Ольга посмотрела на неё.

— Мир не сошёл с ума, — поправила она саму себя. — Это ты сошла с ума, Наташа.

— Ой, — повторила Наталья.

Марфа похлопала её по плечу.

— Ничего, — сказала она бодро. — Может, Анька не узнает?

Все трое посмотрели друг на друга.

И отчаянно расхохотались посреди весенней улицы Вольного города, потому что смеяться было лучше, чем думать о том, что Анна Мстиславовна с ними сделает, когда узнает.

А она узнает. Обязательно узнает.