Глава 16

Утро в трактире начиналось с крика.

— Какое фламбе, тётя Наташа⁈ Это пассеровка!

— Сам ты тётя! Пассеровка — это скучно, а фламбе — это когда огонь! Я запомнила, потому что огонь!

— Огонь — это фламбе, а тут написано — пас-се-ров-ка! Ты что, читать не умеешь⁈

— Гришка, мне семнадцать лет! Я умею читать лучше тебя!

— А названия путаешь хуже меня, и мне шесть!

Я стоял у стойки, пил горячий взвар и наблюдал за этим представлением с чувством человека, который создал монстра и теперь не знает, радоваться или бояться.

За большим столом в центре зала сидели Наташа Воронцова и Гришка. Между ними лежал мой конспект кулинарных терминов, который я написал для Наташи вчера вечером, — три страницы убористым почерком. Над ними нависал Матвей с половником в руке, похожий на сержанта, который пытается обучить двух рекрутов, один из которых слишком болтливый, а второй — слишком маленький.

— Так, — сказал Матвей своим тихим ровным голосом, и оба спорщика замолкли, потому что когда Матвей говорил тихо, это действовало сильнее любого крика. — Наталья Сергеевна, повторите. Что такое бланширование?

— Это когда бросают в кипяток на несколько секунд и сразу вытаскивают! — отчеканила Наташа. — Чтобы цвет сохранить и шкурку снять!

— Верно. Гришка, что такое деглазирование?

— Это когда в горячую сковороду после жарки льют вино или бульон, и всё шкворчит, и со дна поднимается вся вкуснятина, которая пригорела, — Гришка выпалил это на одном дыхании. — Александр так делает, когда жю готовит.

— Верно, — Матвей кивнул. — Наталья Сергеевна, что такое жю?

— Сок! — Наташа подскочила. — Мясной сок, который вытекает при жарке! Его собирают и делают соус!

— Не сок, — поправил Гришка строго. — Жю — это не просто сок. Это концентрат. Его уваривают, пока он не загустеет.

— Я и говорю — сок!

— Сок — это когда из яблока течёт. А жю — это когда из мяса. Разные вещи, тётя Наташа.

— Я тебе не тётя!

— Гришка, — сказал Матвей. — Не дразни. Наталья Сергеевна, не кричите. Мы продолжаем.

Я отпил взвара и усмехнулся. Вчера Наташа Воронцова появилась в моей жизни как визжащий и восторженный ураган в юбке, пахнущий дорогими духами и совершенно не разбирающийся в кулинарии. Я успел понять две вещи. Первая — она была абсолютно искренна в своей любви к еде. Когда она видела хорошо прожаренный кусок мяса, её глаза загорались так, что от них можно было костёр разжигать. Тогда слова лились из неё горячим и заразительным потоком. Это было именно то, что мне нужно для арены.

Вторая — она не знала вообще ничего. Путала бланширование с фламбированием, не отличала пассеровку от карамелизации и искренне полагала, что демигляс — это чьё-то имя. Это было неудивительно. Обычный человек всего этого знать не может, но мне нужно за шесть дней вложить в эту восторженную голову достаточно знаний, чтобы она могла внятно объяснить зрителям, что происходит на помосте.

Гришка помогал. Вернее, Гришка взял на себя роль экзаменатора и выполнял её с беспощадностью, которой позавидовал бы любой столичный профессор. Каждый раз, когда Наташа ошибалась, он поправлял её с таким серьёзным видом, что Наташа то смеялась, то злилась, то хваталась за голову.

Они были идеальной парой — восторженная столичная болтушка и суровый шестилетний педант. При других раскладах я бы заплатил деньги, чтобы это видеть, если бы мои мысли не были заняты одной проблемой.

Третий судья.

До турнира оставалось шесть дней, и у меня не было третьего судьи. Феофан — первый. Демидов — второй. Но двое — это чётное число, и если они разойдутся во мнениях, мы получим ничью. А ничья на таком турнире — это катастрофа, потому что Всеволод использует любую неопределённость, чтобы объявить результат недействительным.

Мне нужен третий. Такой, которого ни Князь, ни я не сможем обвинить в предвзятости. Я перебрал в голове всех, кого знал, — и упёрся в стену. Каждый мало-мальски заметный человек в городе был так или иначе связан — с Князем или с Церковью, с купцами, со мной. Свободных фигур не осталось.

— Александр, — позвал Матвей. — ты слышишь?

— Слышу, — я отвлёкся от мыслей. — Что?

— Наталья Сергеевна спрашивает, что такое концассе.

— Мелко нарезанные томаты без кожицы и семян, — ответил я автоматически.

— Вот! — Наташа ткнула пальцем в Гришку. — Он сказал — без кожицы! А ты говорил — с кожицей!

— Я не говорил с кожицей! Я говорил, что кожицу снимают бланшированием! Это другое!

В трактир вошла Варя с записями под мышкой и таким лицом, по которому я сразу понял — есть и хорошие новости, и плохие.

— Плотники закончили трибуны, — доложила она, подходя к стойке. — Мусорные бочки расставлены, нужники готовы, дрова для жаровен завезли. Водовозы наняты, бочки с питьевой водой через каждые тридцать шагов.

— Хорошо, — я отпил взвара. — Что по судье?

Варя посмотрела на меня. По её лицу я прочитал ответ раньше, чем она заговорила.

— Ничего, Саш. Михаил Игнатьевич обошёл всех. Местных незаинтересованных нет. Приезжие не хотят влезать в наши разборки.

За столом стало тихо. Матвей отложил половник и посмотрел на меня.

— Саш, а без третьего нельзя? — спросил он. — Двух хватит?

— Не хватит, — я покачал головой. — Если Феофан и Демидов разойдутся во мнениях — ничья. А ничья для Всеволода — повод перевернуть стол. Ему не нужна наша победа, ему нужен предлог её отменить.

— Шесть дней, — тихо сказала Варя.

— Шесть дней, — повторил я и потёр виски. — И ни одного кандидата.

Гришка, который сидел над конспектом с видом профессора, оторвался от записей и посмотрел на меня серьёзными глазами.

— Сашк, а если попросить кого-нибудь из заморских? Они же ни за кого не болеют.

— Заморских нет, Гришка. Те, кто приехал — купцы и зеваки. Им не хватит авторитета, Князь их смахнёт, как крошки со стола.

Гришка нахмурился и вернулся к конспекту — видимо, решил, что проблема не его веса. Матвей смотрел в стол.

И тут подала голос Наташа.

Она сидела в углу стола, перемазанная чернилами и всё это время молча слушала. Я даже забыл, что она здесь, — настолько тихо она сидела, что для Натальи Воронцовой было равносильно подвигу.

— Мсье Лоран, — сказала она.

Все повернулись к ней.

— Кто? — спросил я.

— Анри Лоран! — Наташа оживилась, конспект упал на стол, и глаза её загорелись тем самым огнём, который я уже научился узнавать. Наташкин бес проснулся. — Он из Западной Короны! Самый крупный поставщик специй и пряностей ко двору Великого Князя!

— Поставщик двора, — я нахмурился. — Значит, он связан с Всеволодом.

— Нет! — Наташа замотала головой. — В том-то и дело! Он не подданный, он заморский торговец! У него собственная лавка в столице. Князь у него покупает, а не командует. Лоран богаче половины нашей знати и плевать хотел на местные интриги. Он независимый, Александр. По-настоящему независимый.

Я переглянулся с Варей. Она чуть приподняла бровь — заинтересовалась.

— И он сейчас здесь? — спросил Матвей.

— Приехал четыре дня назад! — Наташа уже подпрыгивала на лавке. — Живёт в «Серебряном Тетереве», лучшем гостевом доме в городе. Жалуется на местную еду, страдает от скуки и ждёт турнира, как забавное варварское зрелище. Я его знаю, мы в столице пересекались на приёмах. Он страшный сноб и самый капризный гурман, которого я видела в жизни. В столице ходил только в три заведения, остальные считал ниже своего достоинства.

— Сноб и гурман, — повторил я. — Значит, предлагаешь его?

Наташа замялась.

— Ну… уговорить его — это как каменную стену просить подвинуться. Он всех вокруг считает варварами, а нашу кухню — оскорблением вкуса.

— Звучит обнадёживающе, — сказал Матвей.

— Но! — Наташа подняла палец. — Он обожает, когда его удивляют. Если его чем-то зацепить — он клюнет.

Я встал и прошёлся вдоль стойки, прикидывая. Заморский аристократ. Не подданный Князя — независимый торговец с собственным весом и репутацией. Из Западной Короны — чужой для всех сторон. Его мнение оспорить сложно, потому что за ним стоят деньги и международный авторитет. И если он согласится — Всеволоду нечем будет крыть. Три судьи, три разные силы: Церковь, торговля и заморский эксперт.

Идеально.

— Где этот «Серебряный Тетерев»? — спросил я.

— На главной улице, рядом с Управой!

— Тогда идём.

— Прямо сейчас⁈ — Наташа вытаращилась. — Я в чернилах!

— Вытри и пойдём. Шесть дней, Наташа. Некогда причёсываться.

— Я иду с вами, — сказал Матвей и встал.

— И я, — Гришка слез с табурета с видом человека, которого никто и не думал оставлять.

— Гришка, тебе не надо… — начала было Варя.

— Надо, — отрезал Гришка. — Если этот мсье такой капризный, пусть попробует мою стряпню. Ещё никто не устоял.

Наташа фыркнула. Матвей усмехнулся. Варя покачала головой.

— Ладно. Пошли удивлять каменную стену, — уголками губ усмехнулся я.

* * *

«Серебряный Тетерев» оказался именно таким, каким я его себе представлял, — лучшее заведение для людей, которым обычное лучшее недостаточно. Каменный первый этаж, резные наличники, широкое крыльцо с навесом и привратник в чистом кафтане, который посмотрел на нашу компанию с выражением лёгкого ужаса.

Оно и понятно. Я — в рабочем кителе. Матвей — тоже в кителе, с закатанными рукавами. Варя — в тёмном платье управляющей. Наташа — с чернильными пятнами на пальцах, которые она пыталась оттереть по дороге и только размазала. И Гришка — шестилетний пацан, который нёс под мышкой завёрнутую в полотенце миску с мраморными яйцами, потому что отказался идти без них.

— К мсье Лорану, — сказала Наташа привратнику тоном, который не допускал возражений. — Наталья Воронцова. Он меня знает.

Привратник посмотрел на неё, на чернила, на Гришку с миской. Видно было, что ему очень хочется захлопнуть дверь, но фамилия Воронцова сделала своё дело — он посторонился и повёл нас по широкой лестнице на второй этаж.

Мсье Лоран занимал лучшие покои — три комнаты анфиладой, с высокими окнами и мебелью, которая стоила, наверное, больше, чем весь мой трактир. Привратник постучал, из-за двери донеслось капризное «Entrez!», и мы вошли.

Первое, что я увидел — тёмно-бордовый шёлковый халат с золотой вышивкой. Он был наброшен на худые плечи так небрежно, что было ясно — эта небрежность стоит больше, чем чья-то старательность. Потом — перстни. Три штуки, на тонких длинных пальцах, которые обхватывали чашку с каким-то травяным отваром. И наконец — лицо.

Анри Лоран был мужчиной лет пятидесяти с лишним, сухощавым и бледным, с тонким хищным носом и такими глазами, которые, казалось, выставляли оценку всему, на что смотрели. Сейчас они смотрели на нас, и оценка, судя по выражению, была невысокой.

Он сидел в глубоком кресле у окна, вытянув ноги в мягких домашних туфлях, и на столике рядом с ним стояли чашка, блюдце с нетронутой булочкой и раскрытая книга. На его лице лежала печать такой мировой скорби, будто он последние четыре дня провёл не в лучшем гостевом доме, а в тюрьме.

— Натали! — он приподнялся в кресле, и его скучающее лицо чуть оживилось. — Какой сюрприз. Я думал, все цивилизованные люди давно бежали из этого… — он обвёл рукой комнату, имея в виду, очевидно, весь город, — … места.

— Мсье Лоран, — Наташа подлетела к нему, присела в реверансе и затараторила на смеси северного с обрывками его языка, которые, видимо, нахватала на столичных приёмах. — Как я рада вас видеть! Как ваше здоровье? Как вам город?

— Здоровье моё страдает, дитя, — Лоран поморщился так, будто ему наступили на ногу. — Страдает от местной кухни. Мой желудок подал прошение об отставке. Только вчера я обнаружил приличное место под названием «Золотой гусь». Название так себе, а вот блюда там удивительны. Жемчужина вашего города, скажу я вам.

Он перевёл взгляд на нашу компанию и его тонкие брови поползли вверх.

— А это кто?

— Мсье Лоран, позвольте представить! — Наташа обернулась ко мне и сделала широкий жест, чуть не сбив локтем чашку со столика. — Александр Веверин! Хозяин трактира «Веверин», ктитор Северной епархии и организатор Великого Кулинарного Турнира!

Лоран окинул меня взглядом как окидывают мебель в лавке, прикидывая, стоит ли её покупать. Его глаза задержались на моих руках — привычка, которую я узнал. Так профессионалы оценивают друг друга. По рукам.

Потом он посмотрел на Матвея, на Варю, на Гришку с миской, и его лицо приобрело выражение, которое я бы назвал вежливым недоумением.

— Повар, — сказал он. — Тот самый повар, из-за которого вся эта суета?

— Тот самый, — подтвердил я.

— Хм, — сказал Лоран, и в этом «хм» уместилось столько снисходительности, что хватило бы на десятерых.

— Мсье Лоран! — Наташа подскочила к нему, сияя. — У нас к вам потрясающее предложение! Турниру нужен третий судья — нейтральный, авторитетный, которого все уважают! И я сразу подумала о вас! Вы же идеальная кандидатура! Независимый, знающий, с безупречным вкусом!

Она говорила быстро и горячо, и её энтузиазм заполнял комнату. Лоран слушал, и его тонкие губы складывались в линию, которая не предвещала ничего хорошего.

— Судить? — переспросил он, когда Наташа сделала паузу, чтобы вдохнуть. — Мадемуазель Натали, вы хотите, чтобы я судил кулинарный поединок здесь?

— Да! — Наташа кивала так энергично, что её локоны подпрыгивали. — Это будет грандиозно! Лучшие повара, огромная арена, зрители со всей державы!

Лоран поставил чашку на столик.

— Mon Dieu, — произнёс он. — Дитя, я не сужу варёную репу и пережаренную свинину. Ваша северная кухня — это оскорбление вкуса. Я до вчерашнего дня ел то, что здесь называют едой, и каждый ужин для меня — пытка. Подать мне это на стол в Западной Короне — повара выгнали бы вон и запретили приближаться к плите.

Он обвёл нас взглядом и покачал головой.

— Мой ответ — категорическое нет. Я приехал посмотреть на ваш турнир как на забавное зрелище, не более. Судить я не буду. Мне, простите, дорога моя репутация.

Варя рядом со мной нахмурилась. Матвей стиснул зубы. Для моих ребят каждое слово Лорана о северной кухне было как плевок в лицо, и им стоило немалых усилий молчать.

Гришка стоял с миской и смотрел на Лорана снизу вверх с выражением, которое я знал. Так он смотрел на людей, которые отказывались пробовать его яйца. С терпеливым недоумением.

Наташа растерянно обернулась ко мне. В её глазах читалось — «я же говорила, каменная стена».

А я смотрел на Лорана и думал, что вижу настоящий, породистый, закалённый десятилетиями снобизм человека, который искренне считает, что за пределами Западной Короны кулинарии не существует. Таких я встречал в прошлой жизни — в Париже, в Лионе, на кухнях, где одна только тарелка стоила больше, чем месячный заработок обычного повара. Они признавали только свой язык и правила.

И я знал этот язык.

Я шагнул вперёд.

— Мсье Лоран, — сказал я, и произнёс это не по-северному, а так, как произносил бы житель Западной Короны, — с мягким «р», с носовым «н», с тем особенным перекатом согласных, который невозможно подделать, если не жил среди этих людей.

Лоран, который уже начал отворачиваться к своей книге, замер.

— Vous jugez notre cuisine sans l’avoir goûtée (Вы судите нашу кухню, не попробовав её), — продолжил я. Слова текли сами, легко и привычно, как текли когда-то на кухне, когда я орал на помощников и они орали в ответ. — Vous avez mangé de la bouillie dans une auberge et vous pensez connaître le Nord. C’est comme juger l’océan en regardant une flaque (Вы поели кашу на постоялом дворе и решили, что знаете Север. Это всё равно что судить об океане, глядя на лужу.)

В комнате стало очень тихо.

Лоран медленно повернулся ко мне. Его тонкие брови поднялись так высоко, что почти исчезли под волосами, а рот приоткрылся — совсем чуть-чуть, но для человека с его выдержкой это было равносильно тому, чтобы рухнуть со стула.

За моей спиной я почувствовал, как Наташа перестала дышать. Матвей рядом застыл. Я не видел его лица, но мог представить — Матвей знал меня лучше всех, и даже для него это было новостью. Варя стояла неподвижно, и я кожей чувствовал её взгляд, полный вопросов, которые она задаст мне потом, наедине, и на которые я, скорее всего, не отвечу.

Гришка, судя по тишине за спиной, тоже молчал. Что означало — даже его проняло.

— Vous… parlez ma langue? (Вы говорите на моём языке?) — Лоран произнёс это медленно, будто не верил собственным ушам.

— Je ne parle pas seulement votre langue, monsieur (Я не просто говорю на вашем языке, мсье.), — ответил я. — Je connais votre cuisine. Pas par les livres. Par les mains. (Я знаю вашу кухню. Не по книгам. Руками.)

Лоран откинулся в кресле, и выражение на его лице начало меняться. Снисходительность не ушла — она сидела в нём слишком глубоко, чтобы исчезнуть от нескольких фраз. Но поверх неё проступило профессиональное любопытство человека, который увидел что-то, не укладывающееся в его картину мира.

— Откуда? — спросил он по-северному, потом поправился и перешёл на свой язык. — D’où connaissez-vous…

— Вы не увидите варёную репу на моём турнире, мсье, — перебил я. — Вы увидите идеальные соусы. Баланс текстур и температур, о котором в здешней столице даже не слышали. Работу с продуктом, которая заставит вас забыть, что вы на Севере, а не в лучшем ресторане Западной Короны.

Я сделал паузу и посмотрел ему в глаза.

— C’est une promesse de chef (Это обещание шефа.) — сказал я.

Лоран посмотрел на меня с лёгкой насмешкой и вдруг заговорил, бросая вызов, чтобы окончательно поставить «северного дикаря» на место:

— Comment liez-vous une sauce Cameline sans gâcher le goût du vin? (Как вы загущаете соус Камелин, не портя вкус вина?)

Я едва не рассмеялся. Классика. Он спрашивал меня о высшем пилотаже своего времени. Что ж, добро пожаловать в будущее, мсье Лоран.

— Vous la liez avec du pain brûlé et des amandes, monsieur. Cela rend la sauce trouble et la texture grossière. Je n’utilise pas de pain. Je fais un fond brun. (Вы загущаете его жжёным хлебом и миндалём, мсье. Это делает соус мутным, а текстуру — грубой. Я не использую хлеб. Я делаю тёмный фон).

Лоран прищурился, его насмешка мгновенно испарилась.

— Fond brun? (Тёмный фон?)

— Exactement (Точно), — я смотрел прямо в его глаза. — Говяжьи кости, коренья, bouquet garni. Вывариваю минимум двенадцать часов на слабом огне, пока бульон не отдаст весь коллаген и не станет густым, как сироп. Никакого хлеба и муки. Только чистый, концентрированный вкус мяса, который связывает любые специи. Démarrage à froid, jamais à chaud. (Холодный старт, а не горячий.)

В комнате повисла звенящая тишина.

Лоран медленно выпрямился в кресле. Он смотрел на меня так, как, наверное, астроном смотрит на звезду, которой не должно существовать, но она горит прямо перед ним.

— Кто вы? — спросил он по-северному. — Кто вы на самом деле?

Я просто улыбнулся — тепло, чуть загадочно, так, чтобы он понял, что ответа не будет. Некоторые двери лучше оставлять закрытыми.

— Я повар, мсье Лоран, — сказал я. — Повар из Слободки, который приглашает вас убедиться лично.

Лоран молчал долго. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах борются два чувства — многолетний снобизм и свежее, жгучее любопытство.

Любопытство победило.

— Я буду судить, — сказал он наконец, и голос его зазвучал жёстче и без тени прежней снисходительности. — Но если ваша еда окажется фальшивкой, мсье Александр, если вы заманили меня красивыми словами на чужом языке — я вас уничтожу. Мне есть что терять, и рисковать репутацией ради варёной репы я не намерен.

— Если моя еда окажется фальшивкой, — ответил я, — я сам подам вам нож.

Лоран впервые за весь разговор сухо усмехнулся.

— Идёт, — сказал он. — Шесть дней, верно?

— Шесть.

— Я буду готов.

Он протянул мне руку и я пожал её. Рукопожатие было крепким. За шёлковым халатом и капризами прячется человек, который привык отвечать за свои слова.

— А теперь, — Лоран откинулся в кресле и скрестил руки, — будьте добры, объясните мне, каким образом повар из северной Слободки говорит на языке Западной Короны лучше, чем половина нашего двора.

— Не буду, — сказал я с улыбкой.

— Не будете?

— Не буду. У каждого повара есть секретный ингредиент, мсье Лоран. Мой — вам знать необязательно.

Лоран смотрел на меня, и его тонкие губы дрогнули.

— Мне начинает нравиться этот турнир, — сказал он.

В этот момент вперёд протиснулся Гришка. Он протиснулся мимо Наташи, которая стояла с открытым ртом и, кажется, забыла, как его закрывать, и встал перед креслом Лорана, протягивая свою миску.

— Вот, — сказал Гришка деловито. — Мраморные яйца. Я их сам сделал. Попробуйте, пока не остыли.

Лоран опустил глаза на шестилетнего пацана в белоснежном кителе, который протягивал ему миску с видом человека, для которого отказ просто не существует как понятие.

— Это… что? — спросил он.

— Яйца, — повторил Гришка терпеливо. — Варёные всмятку, маринованные в грибах и чабреце. Вы такого не ели, я точно знаю, потому что так делаю только я.

Лоран посмотрел на меня. Я пожал плечами — мол, я тут ни при чём, у мальчишки своя голова.

Заморский аристократ брезгливо взял яйцо двумя пальцами. Очистил. Разрезал пополам маленьким ножиком. Посмотрел на тёмную паутину по белку и янтарный текучий желток. Понюхал. Положил половинку в рот.

И замер.

Я наблюдал за его лицом и видел каждую стадию. Недоверие. Удивление. Пауза. И наконец — то самое выражение, ради которого Гришка таскал свои яйца по всему городу. Глаза Лорана чуть расширились, его жевание замедлилось, и на лице проступило нечто похожее на уважение.

Он доел половинку и посмотрел на Гришу.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Шесть, — ответил Гришка.

Лоран перевёл взгляд на меня.

— Шесть лет, — повторил он по-своему, тихо, себе под нос. — Six ans. Et il cuisine comme ça. (Шесть лет. И он так готовит.)

Он съел вторую половинку, аккуратно вытер пальцы шёлковым платком и посмотрел на меня с выражением, в котором от прежнего снобизма осталось процентов десять, а остальные девяносто заняло то самое любопытство, ради которого он, видимо, и приехал на край света.

— Шесть дней, мсье Александр, — сказал он. — Не разочаруйте меня.

— Не разочарую, мсье Лоран.

Мы вышли из «Серебряного Тетерева» на залитую весенним солнцем улицу, и я успел сделать ровно три шага, прежде чем Наташа схватила меня за рукав и развернула к себе.

— Александр!!! — она почти кричала, и глаза у неё были размером с чайные блюдца. — Ты говоришь на языке Западной Короны⁈ Откуда⁈ Как⁈ Ты там жил⁈ Ты там учился⁈ Почему ты молчал⁈

Я посмотрел на неё, потом на Матвея, который стоял рядом и смотрел на меня с выражением человека, который думал, что знает своего друга, а оказалось — не совсем. Потом на Варю, которая молчала и ждала ответа.

Гриша единственный, кого ситуация не удивила.

— Александр всегда всё знает, — объяснил он Наташе. — Ты просто привыкнешь.

Я улыбнулся и пошёл дальше по улице, не ответив ни на один вопрос. За спиной Наташа тормошила Матвея — «ты знал⁈» — а тот отвечал своим тихим спокойным голосом — «нет, не знал» — и от этого Наташа заводилась ещё сильнее.

Варя шла рядом со мной молча. Она вообще никогда не спрашивала о том, откуда я знаю то, что знаю. Просто принимала. Может быть, когда-нибудь я ей расскажу. Но не сегодня.

Мы шли по весенней улице Вольного города, и солнце светило нам в спины, и где-то за посадом плотники стучали топорами, достраивая арену, на которой через шесть дней решится всё.

— Александр! — крикнула Наташа сзади. — Ты мне потом объяснишь про язык⁈

— Нет! — крикнул я через плечо.

— Ну Александр!!!

Гришка шёл рядом с ней и бубнил:

— Я же говорил, тётя Наташа. Привыкнешь.