Глава 17

Я вышел из подтрибунного помещения и остановился.

Неделю назад, когда мы с Ефимом стояли на пустом помосте и я считал ряды скамеек, арена казалась мне большой. Впечатляющей. Масштабной.

Сейчас я понял, что понятия не имел, о чём говорю.

Три яруса трибун, забитые людьми до последнего места, шумели так, что дрожали доски под ногами. Сотни лиц — сверху, снизу, со всех сторон — сливались в одно огромное живое существо, которое дышало, кричало, смеялось и топало ногами. Флаги на шестах хлопали на ветру. Солнце било сквозь них, бросая на помост разноцветные тени.

Внизу, на первом ярусе, сидела знать — бояре, купцы, их жёны в дорогих нарядах. Я разглядел Елизарова, который крутил головой и сиял, как начищенный самовар. Святозара в его любимом углу. Зотову с Машей — ледяная королева и маленькая девочка в платье, которые смотрелись рядом так, будто кто-то поставил ледяную скульптуру и живой огонёк.

Второй ярус — горожане, ремесленники, торговцы помельче. Третий, верхний — простой люд, который набился так плотно, что люди сидели друг у друга на коленях, а мальчишки забрались на опорные столбы и свисали оттуда, как гроздья.

Отдельно, в богатой ложе, которую выстроили слева от судейского стола, сидел Всеволод. Рядом — Оболенский, Иларион, Вершинин и другие.

И за пределами трибун — ещё столько же народу. Те, кому не хватило мест, облепили крыши ближних домов, залезли на деревья, стояли на телегах. Мальчишки-курьеры сидели на первом ряду, потому что я всем им выбил места.

Вся эта неделя пронеслась, как горячечный бред. Город, который и до того трещал по швам, за последние шесть дней превратился в муравейник, по которому кто-то ударил палкой. Каждый день — новые обозы, лица, экипажи, забивающие улицы. Наш общественный транспорт, над которым Ефим посмеивался ещё месяц назад, стал единственным способом добраться до посада. Кареты и возки не пускали в столицу под страхом ареста. Даже богатых стали разворачивать.

Постоялые дворы забиты, комнаты сдавались втридорога, люди ночевали у знакомых, у незнакомых, в сенях и на чердаках. Торговцы с ярмарочных рядов работали с рассвета до заката и не успевали обслуживать покупателей. Мои фудтраки жарили, пекли и варили без остановки. Очереди к ним тянулись такие, что Ефим поставил дополнительных мужиков для порядка.

Такого здесь не было никогда. Да и не только здесь. Я уверен, что подобного не было нигде.

И что бы ни случилось — нас запомнят.

Я стоял и дышал этим масштабом, и чувствовал внутри ясную тишину, которая приходила ко мне перед самыми важными ужинами. То самое ощущение, когда суета уходит и остаёшься только ты, твои руки и еда, которую нужно приготовить.

— Саш.

Я обернулся. Матвей кивнул в сторону подтрибунного коридора.

— Наташка, — сказал он коротко.

Я пошёл за ним.

Наташа сидела на перевёрнутом ящике в углу подтрибунного помещения, и вид у неё был такой, будто она собирается то ли вырвать, то ли расплакаться. А может сделать и то, и другое одновременно. Платье на ней было именно такое, какое нужно — нарядное, но удобное, тёмно-зелёное, в котором можно и красоваться, и махать руками без стеснения. Волосы уложены, щёки нарумянены. Вот только руки тряслись так, что рупор, который она держала, мелко звякал.

— Я не могу, — прошептала она, увидев меня. — Александр, я не смогу. Там… там…

— Там люди, — сказал я.

— Там сотни людей! Тысячи! Они все смотрят! И Князь там! И Патриарх! И этот мсье Лоран, который уничтожит меня одним взглядом, если я запнусь!

— Наташа, — я присел перед ней на корточки и посмотрел ей в глаза. — Помнишь, как ты орала про мясо в Управе?

— Это другое! Там было тридцать человек!

— И каждый из этих тридцати сидел и думал — вот фифа столичная, сейчас опозорится. Помнишь?

— Помню, — она всхлипнула.

— И что ты сделала?

— Забыла все заготовки и начала орать от восторга, — Наташа шмыгнула носом.

— Именно. Потому что ты настоящая, Наташа. Тебе нравится еда, нравится огонь и запах мяса на жаровне. Когда ты об этом говоришь — люди заражаются. Не потому что ты красиво говоришь, а потому что ты не врёшь.

Я положил руку на её дрожащую ладонь.

— Сейчас ты выйдешь на помост, увидишь арену и у тебя опять сорвёт тормоза, потому что это в сто раз круче, чем кусок мяса в Управе. Просто будь собой, Наташа. Больше ничего не нужно.

Она смотрела на меня, и я заметил как внутри неё проснулся тот самый наташкин бес, который толкал её на авантюры.

— Быть собой, — повторила она.

— Быть собой и орать от восторга, если захочется. Зрители это любят.

Наташа сглотнула. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. Встала. Расправила плечи. Сжала рупор.

— Ладно, — сказала она, и голос её зазвенел. — Ладно, Александр. Если я опозорюсь — виноват ты.

— Договорились.

— И ты мне потом расскажешь про язык Западной Короны.

— Нет.

— Расскажешь! Но потом! Сейчас мне надо идти!

Она развернулась и зашагала к выходу на помост, стуча каблуками по доскам. На полпути обернулась.

— Александр!

— Что?

— Спасибо.

И вылетела на арену.

Я вышел следом, но остался в тени, у края помоста, и смотрел, как Наташа идёт к центру. Платье развевается, рупор в руке, каблуки стучат по деревянному настилу. Трибуны загудели, обсуждая кто это? Что за девица?

Наташа дошла до центра, остановилась и подняла рупор.

Гул голосов стихал волной, от нижних рядов к верхним, от ближних к дальним. Сотни людей замолкали один за другим, глядя на девушку в зелёном платье посреди огромного деревянного помоста.

Наташа выдержала паузу.

— Добрый день, дорогие гости! — её звонкий, радостный голос ударил по трибунам и отразился от деревянных стен, разнёсся над полем и крышами. — Меня зовут Наталья Воронцова, и сегодня я — ваш Голос Арены! Я буду рассказывать вам обо всём, что происходит на этом помосте, чтобы вы чувствовали каждый запах, хруст и каждую каплю сока! Готовы⁈

Секунда тишины.

А потом трибуны взорвались рёвом, топотом, свистом и криками. Три яруса, забитые людьми, ревели так, что задрожал помост, а Наташа стояла в центре этого шторма и сияла — сияла так, что даже отсюда, из тени, я видел, как горят её глаза.

Ставка на неё сыграла на двести процентов.

Трибуны ещё шумели, когда Наташа подняла рупор.

— А теперь представляю вам тех, чьё слово сегодня станет законом! Судьи Великого Кулинарного Турнира!

Снова пауза. Она уже чувствовала ритм толпы, как хороший музыкант чувствует оркестр.

— Первый судья! Глава Церкви всея державы, духовный отец государства — Патриарх Феофан!

Из бокового входа вышел Феофан в своей тёмной рясе. Он шёл не торопясь. Каждый его шаг по деревянному помосту звучал в наступившей тишине, как удар колокола.

Патриарх дошёл до кресла, повернулся к трибунам и перекрестил арену. Трибуны ответили глубоким шумом и здравницами в честь патриарха.

— Второй судья! Глава Гостиной сотни — Фрол Лукич Демидов!

Демидов выдвинулся со всей основательностью. Неспеша дошел, сел рядом с Феофаном и сложил руки.

Купцы на трибунах и знатные люди сдержанно захлопали. Демидов был широко известен в узких кругах.

Я смотрел на ложу Всеволода. Князь сидел, откинувшись в кресле, и его взгляд скользил по пустому третьему креслу. Он явно ждал, что я выставлю кого-то из местных, кого можно оспорить, подмять, обвинить в предвзятости.

Наташа подняла рупор и набрала воздуха чуть больше, чем раньше. Она знала, что сейчас будет. Мы репетировали.

— Третий судья! Независимый эксперт, знаток высокой кулинарии Западной Короны — мсье Анри Лоран!

Лоран вышел. На нем отлично сидел тёмный идеальный камзол с серебряными пуговицами, кружевным воротником. Сапоги были начищены так, что в них можно смотреться. Дополняло образ надменное холодное лицо человека, который почти ничему не ставит высший балл.

Он шёл к креслу неторопливо, и каждый его шаг говорил одно — я здесь не потому, что попросили. Мне стало любопытно. Горе тому, кто разочарует.

Трибуны зашептались, потому что к заморскому судье был не готов никто.

Лоран сел, скрестил ноги и оглядел арену. На его лице мелькнуло что-то, что при большом желании можно было принять за одобрение.

Я посмотрел на Всеволода.

Ласковая маска на месте, да только рука на подлокотнике медленно сжалась в кулак. Князь не ждал заморского судью, которого нельзя купить и нельзя убрать без скандала.

Наташа снова подняла рупор.

— Судьи на местах! А теперь — те, ради кого вы сюда пришли! Встречайте мастеров, которые будут сражаться за ваши сердца и ваши желудки!

Трибуны взревели. Турнир начинался.

Наташа крутанулась на каблуках, обращаясь ко всем трибунам разом.

— Две команды! Десять мастеров! Пять этапов! — она чеканила слова. — Столица против Слободки! Высшая школа против улицы! Сегодня мы узнаем, кто готовит лучше — те, кого учили при дворе, или те, кого учил голод!

Трибуны заревели. Наташа подождала, пока рёв схлынет.

— Мастера выйдут по очереди — один от столицы, один от Слободки! Смотрите, запоминайте, выбирайте, за кого болеть!

Она развернулась к правому входу.

— От столицы! Человек-гора, повелитель огня и мяса, тот, кто может зажарить целого быка одной левой и при этом не вспотеть! Его руки помнят жар тысячи жаровен, а шрамы на его предплечьях — это боевые награды от раскалённого масла! Встречайте — Захар Морозов!

Захар вышел, и помост, казалось, просел под его весом. Он, словно, заслонил собой полнеба, остановился у правого края и скрестил на груди свои огромные руки, оглядывая трибуны. Зрители загудели, кто-то присвистнул от восхищения, а кто-то — от шока.

— А от Слободки! — Наташа крутанулась к левому входу. — Железный су-шеф, правая рука Веверина! Этот парень двенадцать часов не отходит от печи и не моргает! Его стеклянный гусь заставил плакать от счастья взрослых мужиков на закрытом ужине, а его терпение может посоперничать с камнем! Встречайте Матвей!

Матвей спокойно вышел и встал напротив Захара. Рядом с человеком-горой он выглядел тростинкой, но он стоял так ровно и прямо, что трибуны на секунду притихли, разглядывая его. Мускулы — это одно, а вот эта тихая уверенность в глазах — совсем другое.

— От столицы! — Наташа набрала воздух. — Аристократ с пальцами лекаря и повадками кота! Он снимет кожу со стерляди так, что рыба даже не заметит, а его филе тоньше паутины и прозрачнее стекла! Младший сын древнего рода, мастер тонкого ножа — Демьян Волконский!

Волконский вышел ленивой, вальяжной походкой человека, которому весь мир слегка наскучил. Он дошёл до своего места и вытащил из-за пояса длинный узкий нож, который крутанул между бледными пальцами так быстро и ловко, что лезвие превратилось в серебряную полоску. В толпе кто-то ахнул.

— От Слободки! Портовый волчонок, хозяин фритюра и кисло-сладкого огня! Непревзойденный знаток рыбы, а его взгляд заставляет взрослых мужиков переходить на другую сторону улицы! Ему четырнадцать лет, и он уже опытнее любого столичного мастера — Макар!

Макар вышел своим быстрым, бесшумным шагом, с закатанными рукавами и чёрной повязкой на лбу. Он встал напротив Волконского и с вызовом посмотрел ему в глаза. Волконский перестал крутить нож и чуть приподнял бровь. Четырнадцатилетний пацан глядел на него без страха, и это, кажется, заинтересовало аристократа больше, чем вся арена.

— От столицы! — Наташа повысила голос. — Солнце Южных Республик, наследник рода поваров, человек, для которого мука и вода — это целая вселенная! Его лепёшки хрустят, как первый снег, а его тесто дышит, как живое существо! Мастер огня и муки — Лоренцо!

Лоренцо вылетел на помост пружинистым шагом. Его загорелое лицо пылало таким азартом, что трибуны захлопали ему просто за энергию. Он помахал зрителям, будто знал каждого лично, и развернулся к левому входу, сияя от предвкушения.

— От Слободки! Ураган из муки и воды! Он тянет лапшу голыми руками — сто нитей за тридцать секунд, и каждая тоньше волоса! Он превращает северную муку в южное чудо, которое вы все знаете и любите, а его тесто послушнее, чем шёлк в руках ткача! Мастер теста — Тимофей!

Тимка выскочил на помост, увидел Лоренцо и расплылся в ухмылке. Лоренцо увидел Тимку и расплылся в точно такой же. Два тестодела стояли друг напротив друга, ухмылялись, и весь зал почувствовал — между этими двумя что-то похожее на радость двух бойцов.

— Рад тебя видеть, мальчик! — крикнул Лоренцо через помост.

— Взаимно! — крикнул Тимка. — Только я не мальчик!

Трибуны засмеялись.

— От столицы! — Наташа переждала смех и голос её зазвучал торжественнее. — Маэстро из самой Западной Короны! Его соусы не расслаиваются, его пашоты совершенны, а его эго больше, чем эта арена! Виртуоз деликатных текстур, повелитель сливок — Жан-Батист!

Жан-Батист впорхнул на помост в своих кружевных манжетах и бархатном жилете, отвесил залу изящный поклон и встал у края помоста с таким видом, будто это он удостоил арену своим присутствием. Трибуны встретили его сдержанно — заморских павлинов здесь видели нечасто.

Наташа выдержала длинную паузу, на самой грани. Я заметил, как по её лицу пробегает улыбка, которую она давит изо всех сил.

— И от Слободки, — сказала она, и голос её зазвенел так, что стало тихо мгновенно. — Самый молодой повар в истории державы. Ему шесть лет. Он варит яйца лучше, чем ваши бабушки, а его блюда обожает весь город! Встречайте — Григорий!

Из-за моей спины вышел Гришка в своем кителе и поварском колпачке, из-под которого торчали непослушные вихры. У него было серьёзное невозмутимое лицо, с которым другие люди идут на государственные переговоры. Он прошагал через помост и встал напротив Жан-Батиста, задрав голову, потому что иначе не увидел бы его лица.

Тишина на арене стала такой, что я услышал, как скрипит флаг на шесте.

Шестилетний мальчишка в поварском колпачке стоял напротив двухметрового заморского маэстро в кружевах. Кто-то на трибунах выронил кружку. Звон покатился по тишине и затих.

Жан-Батист смотрел на Гришку сверху вниз, и его холёное лицо медленно наливалось краской. Он явно не знал, как реагировать — оскорбиться или рассмеяться. Оба варианта были проигрышными, потому что Гришка смотрел на него снизу вверх с абсолютным спокойствием человека, которому нечего доказывать.

Волконский за спиной Жан-Батиста расхохотался в голос. Лоренцо смотрел на Гришку горящими глазами, а Анна на своём краю помоста не смеялась. Она видела Гришку на закрытом ужине и знала, что он умеет, но тоже не ожидала, что я выставлю его на арену.

Наташа подняла рупор последний раз.

— И капитаны команд! От столицы — личный кулинарный мастер Великого Князя, та, чьи ножи острее, чем её язык, а язык у неё, поверьте, ой какой острый — Анна Мстиславовна!

Анна вышла на центр помоста с прямой спиной и скруткой ножей на поясе. Она обвела арену холодным взглядом, от которого воздух, казалось, загустел.

— От Слободки — хозяин трактира «Веверин», ктитор Северной епархии, человек, который готовит как Бог, если бы он спустился к людям! Человек с большим сердцем, который заставил полдержавы приехать в Слободку! Рыжий Дьявол — Александр Веверин!

Я вышел на помост.

Шторм — другого слова у меня не нашлось. Трибуны обрушились рёвом, топотом, свистом, криками. Мальчишки-курьеры колотили по перилам по кружкам и орали моё имя. Где-то внизу Елизаров вскочил и хлопал так, что, наверное, отбил себе ладони. Святозар гудел что-то басом.

Я встал напротив Анны и кивнул в лёгком приветствии.

Она не кивнула в ответ, что вызвало у меня такую улыбку, от которой её лицо скривилось.

Рёв стих не сразу. Наташа дала трибунам прокричаться и подняла рупор.

— А теперь — правила! Пять этапов, пять поединков! Дары Леса — мясо! Дары Воды — рыба! Дары Поля — тесто и мука! Начало Жизни — яйцо! Корень Земли — овощи! На каждом этапе — один повар от каждой команды. Кто готовит лучше — тот берёт этап. Кто возьмёт больше этапов — победит!

Она обвела трибуны рупором, как полководец обводит мечом поле боя.

— Но есть хитрость! — звонко объявила Наташа. — Порядок поединков неизвестен! Его определит слепой жребий прямо здесь и сейчас! Ни один мастер не знает, когда придёт его черёд — выйдет ли он к печи первым или будет ждать своего часа до самого финала! Готовы должны быть все!

Люди переглядывались, шептались — интрига закручивалась на глазах.

— И порядок этапов тоже решает жребий!

Наташа повернулась к судейскому столу. Феофан поднялся. В руке у него был простой холщовый мешочек с пятью деревянными табличками. Он показал его залу, перевернул, потряс — таблички застучали внутри.

— Патриарх Феофан тянет жребий! — объявила Наташа. — Какой этап откроет турнир — решает Божья воля!

Феофан запустил руку в мешочек, пошарил и вытащил табличку. Посмотрел на неё, и на его лице мелькнула лёгкая усмешка. Он повернул табличку к залу.

Наташа прищурилась, прочитала и голос её зазвенел:

— Начало Жизни! Яйцо!

Трибуны зашумели.

Гришка первым. Именно так, как и должно быть.

На другом конце помоста Анна повернулась к своей команде. Она коротко кивнула, и вперёд шагнул Жан-Батист. Француз поправил кружевные манжеты, одёрнул бархатный жилет и пошёл к центральному столу с видом человека, который собирается раздавить муравья и слегка брезгует пачкать сапоги.

— От столицы на этап «Начало Жизни» выходит маэстро Жан-Батист! — объявила Наташа.

Трибуны зааплодировали. Жан-Батист встал у своего рабочего стола, разложил инструменты и скрестил руки, ожидая противника.

Наташа повернулась ко мне.

Все повернулись ко мне.

Я посмотрел на Гришку. Он стоял рядом, задрав голову, и в его серьёзных глазах не было ни капли страха. Он деловито ожидал, когда приступать к работе.

— Готов? — спросил я тихо.

— Давно готов, — ответил он.

Я положил ладонь ему на маленькое, худое плечо шестилетнего пацана в белоснежном кителе и поварском колпачке. Сжал на секунду. Отпустил.

— Иди, Гришка. Покажи им.

Он кивнул, поправил колпачок и пошёл.

Трибуны замолчали. Сотни людей смотрели, как шестилетний мальчишка идёт через огромный деревянный помост к рабочему столу, за которым его ждёт лучший мастер Западной Короны. Маленькая фигурка в белом кителе шагала ровно, не торопясь, и стук его башмаков по доскам был единственным звуком на всей арене.

— От Слободки на этап «Начало Жизни» выходит… — Наташа сглотнула, и я услышал, как дрогнул её голос, — … шестилетний Григорий!

Гришка к столу сразу не пошел. Он сходил за своей фирменной табуреточкой, принес ее к столу. Вскарабкался сверху, выпрямился и огляделся.

Француз стоял напротив, и его лицо было белым. Он явно был оскорблён до глубины души. Против него, маэстро королевских приёмов, виртуоза, чьи соусы подавали королям, — выставили ребёнка. Его тонкие ноздри раздувались, а холёные пальцы сжимали край стола.

Гришка посмотрел на него снизу вверх и сказал:

— Не нервничайте. Будет интересно.

В ложе Всеволода кто-то закашлялся. На трибунах стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают угли в жаровнях.

Наташа подняла рупор.

— Мастера готовы! Судьи готовы! Арена готова!

Она набрала воздух.

— Первый этап Великого Кулинарного Турнира — НАЧАЛО ЖИЗНИ!

Гонг ударил.

Звук раскатился над ареной, над трибунами.

Турнир начался.