Глава 26

Глава 26

Это было не так, как в прошлые разы.

Он не спешил. Не рвал одежду. Не бросал меня на кровать в нетерпении.

Он раздевал меня медленно. Сначала платье — аккуратно, пуговица за пуговицей (хотя на платье не было пуговиц, он просто тянул время). Потом лифчик — щёлкнул застёжкой, как будто делал это каждый день.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Не замёрзла.

— Я знаю.

Он поцеловал мою ключицу. Потом шею. Потом ямочку между ключицами, которую я терпеть не могла, потому что там собирался жир, но он целовал так, будто это было самое красивое место на моём теле.

— Дмитрий, — прошептала я.

— М?

— Я люблю тебя.

Он замер.

Поднял голову.

Посмотрел на меня.

— Ты правда любишь?

— Правда. Люблю. Несмотря на то, что ты козёл. Несмотря на то, что ты молчал две недели. Несмотря на всё.

Он закрыл глаза. Я увидела, как дрогнули его ресницы.

— Варя, — сказал он. — Я...

— Не надо, — перебила я. — Ты уже сказал. Теперь покажи.

И он показал.

Он взял меня так, как будто я была хрупкой. Как будто я могла разбиться. Как будто он боялся сделать больно.

Он ласкал меня руками, губами, языком. Долго. Медленно. С такой нежностью, что у меня слёзы наворачивались на глаза.

— Не плачь, — сказал он, слизывая солёную каплю с моей щеки.

— Я не плачу, — всхлипнула я.

— Плачешь. И это красиво.

— Ничего не красиво. Я сопли распустила.

— Красиво, — повторил он. — Всё в тебе красиво. Даже сопли.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

Он вошёл в меня в тот момент, когда я смеялась. И мы двигались в ритме — он, я, наш смех, наша боль, наше возвращение друг к другу.

— Ты моя, — сказал он, когда я кончила, вцепившись ногтями в его плечи. — Только моя.

— А ты мой, — выдохнула я. — Мой Гордеев. Мой козёл. Моя булочка.

— Булочка?

— Пропёкшаяся, — подтвердила я. — С хрустящей корочкой. Моя.

Он усмехнулся.

Потом кончил сам — с рыком, с руганью, с моим именем на губах.

Мы лежали в темноте.

Я на его груди. Он гладил меня по спине.

— Варь, — сказал он.

— М?

— Ты вернёшься в ресторан?

— Не знаю. Я уволилась.

— Я найму тебя обратно. С повышением.

— Не надо повышения. Просто... просто не кричи на меня при всех.

— Не могу обещать, — сказал он.

— Тогда не наймусь.

— Хорошо, буду кричать тихо.

Я ткнула его в бок.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Но ты всё равно меня любишь.

— Люблю, — вздохнула я. — Какая дура.

— Моя дура.

— Твоя.

Мы замолчали.

— Дмитрий, — сказала я через минуту.

— М?

— Ты правда отказался от Питера? Из-за меня?

— Из-за тебя. И из-за мамы твоей. И из-за хлеба, который я пеку в пять утра. И из-за того, что без тебя... всё не имеет вкуса.

— Ты поэт, Гордеев.

— Я шеф-повар, Пирогова. Я говорю о вкусе.

— И всё же, — я приподнялась на локте. — Ты не пожалеешь?

— Никогда, — сказал он. — Я никогда ни о чём не жалел. Кроме одного.

— Чего?

— Что не сказал тебе раньше. Что не позвонил. Что не прибежал, когда ты ушла.

— Ты прибежишь в следующий раз?

— Не будет следующего раза, — сказал он. — Потому что я больше не отпущу.

Он обнял меня.

Крепко.

Так, что я не могла дышать.

Но мне было хорошо.