Отрывок 7

В последующие часа полтора я буквально приклеена к духовке. И это ощутимо раздражает. Орловский за это время перекинулся со мной от силы парой слов. Он внешне спокоен, собран, будто не на финале шоу находится, а готовит на собственной кухне ужин для пары-тройки ближайших друзей. Я даже не знаю, радоваться мне или горевать, что он меня игнорирует. На процессе готовки это никак не сказывается - каждый занимается своим делом. А то, что я нервничаю - это нормально. Всё же не каждый день сталкиваюсь с подобным.

Наконец мне удаётся выровнять температуру жира, она больше не скачет туда-обратно, и я оставляю конфи томиться, а сама подхожу к Андрею. Он что-то сосредоточенно смешивает в блендере.

- Приготовить кассуле с уткой - твоя идея? - спрашиваю с интересом, который, как мне кажется, так и сквозит в моём голосе. Но Орловский воспринимает мой вопрос настороженно.

- Да. Ты имеешь что-то против?

- Нет. С чего ты взял? Мне можно начинать его готовить?

- Давно уже нужно. Мы не в графике.

Он произносит слова равнодушно, как будто ему наплевать на всё: в графике мы или нет. Есть я рядом или нет. И хочется его встряхнуть, чтобы перестал быть таким. Но, разумеется, я сдерживаюсь. Если уж ему безразлично всё происходящее, для меня оно тоже должно стать таковым. Только вот почему-то не становится.

От мыслей о том, что он ни слова не ответил на моё признание, я стараюсь отмахиваться. Всё после. Сейчас совсем нет необходимости об этом думать.

- Ничего страшного, я успею сварить фасоль до того, как мы уйдём на перерыв.

- Ага.

- Чёрт, я же её не замочила!

- Я это сделал. Не шесть часов, но будем надеяться, что хватит и трёх.

- Каких трёх? Её уже нужно ставить на плиту!

Я всё же не сдерживаюсь - повышаю голос, хотя, клянусь, совсем не желала этого делать.

- Рита… У нас впереди две закуски. Это финал. Пять блюд, помнишь?

Господи, ну почему мне так хочется треснуть этого невыносимого Орловского? И за его тон, и за то, что мы с ним даже не обговорили меню, стратегию, обязанности каждого, в конце концов.

- Хорошо… Хорошо, - уговариваю я себя успокоиться. - Пять блюд. Кассуле подаём третьим или четвёртым? У меня всё смешалось в голове.

- Третьим. Гребешками займёшься?

- Да.

Всё, на этом и я планирую отвечать Орловскому односложно. Хватит делать из меня врага народа, или маленькую несмышлёную девочку, которая не разбирается ни в чём из того, что знает как дважды два супер-шеф этого вечера. Итак, у нас впереди две закуски, три часа до подачи первого горячего, и полный ералаш в моей несчастной голове. Нужно сосредоточиться. Всё остальное потом.

Гребешками я заканчиваю заниматься ровно за полчаса до подачи. А это значит - у нас с Орловским полнейшая катастрофа со временем. Их ещё нужно будет обжарить, приготовить к ним салат, и сервировать миллион порций. Часть достанется экспертному жюри, остальные - отнесут нашим гостям, которые в данный момент поддерживают нас, выкрикивая какие-то подбадривающие лозунги. Я почти не разбираюсь в том, что слышу. В ушах - ватная тишина, руки трясутся, когда я расставляю тарелки на столе. Но всё же замечаю - Орловский вышел из своего притворного состояния спокойствия, и тоже начал нервничать. Этот вывод вызывает меня улыбку удовлетворения.

Он хмурится, ставит сковороду на плиту, нелепо промахнувшись мимо той конфорки, которая зажжена.

- Я обжарю, ты на салате, - безапелляционно заявляю я Орловскому, забирая сковороду и водружая её на огонь. И слышу едва слышное, произнесённое с полуулыбкой на губах:

- Спасибо.

Что ж, по крайней мере, теперь у нас есть крохотный шанс не прибить друг друга до конца финала.

Подав блюда жюри, мы отправляемся в небольшую комнату, переждать несколько минут, пока эксперты будут пробовать наши закуски. Я очень стараюсь не думать о том, что в этот самый момент они накладывают себе на тарелки наши гребешки, кладут их в рот, а после - обсуждают, что нам удалось, а что - нет. Но так или иначе перед мысленным взором всплывают лица всемирно-известных шеф-поваров, которых сегодня мы кормим своей стряпнёй.

- Ты всё таки здесь, - обращается ко мне сидящая на противоположном диване Милена, как будто до этого момента она меня просто не замечала. Ни на кухне, ни рядом с собой. - Пронзительная речь, кстати. Я едва не растрогалась до слёз, - цедит она слова с мерзкой улыбкой.

Но не успеваю я ей ответить, вступается Орловский.

- Мила…

Её имя в его устах звучит с привкусом такой угрозы, что глаза округляются даже у меня. Что уж говорить про цаплю, которая, надо отдать ей должное, сразу же берёт себя в руки. Удивление, больше похожее на шок, мгновенно сменяется на её лице выражением надменности.

- А что, Андрей, тебе так не показалось? Нет, правда, я не пойму, почему я не могу обсудить то, что было выставлено на обозрение всей стране?

В любой другой ситуации я испытала бы злость и раздражение, вылившиеся во что-нибудь вроде мини-ссоры с цаплей, но не сейчас. В данный момент я чувствовала только превосходство. Наверняка настолько вывести Милену из себя, удавалось далеко не каждому. Но сообщить ей о том, что мне очень приятна её реакция, я не успеваю - в беседу вновь вступает Орловский.

- Мил, давай без этого, хорошо? Здесь мы только соперники, больше ничего. И я бы предпочёл, чтобы сегодня всё крутилось только вокруг съёмок.

- А я разве о чём-то ином? - вскидывает бровь Милена, так и продолжая стоять на своём. Но тут же прибавляет, будто решила идти на мировую: - Окей, мы только соперники, уговорил.

Я мысленно выдыхаю - по крайней мере, на те часы, что отведены съёмке, мы с Андреем будем избавлены от комментариев Милены. Впрочем, от размышлений об этом меня отвлекает следующая фраза цапли. Поднявшись с дивана, когда нас зовут на кухню продолжать готовить, она бросает краткое, словно бы в никуда:

- Сделаем вид, что противостояние имеет хоть какой-то смысл.

Мысли о том, что Милена имела ввиду совершенно конкретные вещи, когда говорила свою сакраментальную фразу, не дают мне покоя, но обсудить с Орловским, верны ли мои предположения, у меня нет ни единого шанса - мешает наличие камер. По правде говоря, внутри меня такой пожар злости и возмущения, что кажется, от меня способен воспламениться даже жгучий перец. Нет, я конечно понимала сразу, что цапля имеет самое непосредственное отношение к этому проекту, но услышать то, что она произнесла, и осознать, насколько хрупкими и призрачными были наши шансы на победу всё это время - не самая приятная вещь на свете.

- Похоже, тут всё ясно, - подмигнув мне, постановляет Андрей, проверяя утку-конфи.

- Это мы ещё посмотрим, - вполголоса отвечаю ему, и в этот момент чувствую… облегчение.

Я знаю это выражение лица Орловского. Знаю досконально с самого детства. Оно обычно появляется у него, когда что-то разочаровало его настолько, что скрывать эмоции нет сил. Но сейчас разочарование направлено на вполне конкретного человека, и это, как вы понимаете, не я. Снова ощущение такое, что мы с Орловским сблизились, и что не было этих жутких дней недопонимания.

- Давай, маленькая, сделаем им фантастическое кассуле с конфи, идёт? - залихватски говорит Андрей, и мы полностью сосредотачиваемся на работе.

Возможность кратко обговорить произошедшее появляется у нас, когда мы оказываемся наедине без камер после подачи первого горячего. Не знаю, сколько у нас минут, но желание перекинуться с Орловским хоть парой слов относительно сказанного цаплей, настолько невыносимо, что до десерта я вряд ли дотерплю.

- Она же имела ввиду то, что я поняла? - уточняю я, приземляясь на диван напротив Андрея.

- Думаю, да.

Его улыбка выходит чуть кривоватой и болезненной, и эту улыбку я знаю тоже - за ней Орловский пытается спрятать то, что кристально ясно. И я не знаю, что ему сказать, потому что заверять Андрея, что это не так - глупо, ведь сама я думаю ровно то же самое.

- И что будем с этим делать?

- А что с этим можно поделать?

- Ну… провалить финал шоу? - вскидывая бровь, без тени улыбки спрашиваю, лихорадочно соображая, смогу ли пойти на этот шаг.

- Пухляш, - Андрей качает головой, усмехается и прикрывает глаза. - Нет, ничем подобным заниматься мы не станем. Для нас обоих это хороший старт, даже если мы всего лишь вторые.

Это его «для нас обоих» вызывает желание немедля уточнить, что именно он имел ввиду. Приходится прикусить себе язык, чтобы всё же сдержаться и промолчать. Тот разговор, что неминуемо ждёт нас впереди, лучше будет вести совсем не здесь и не сейчас. И мне почему-то страшно… Вдруг под «обоих» имелось ввиду, что это шанс для нас, но порознь?

- Отсутствие информации убивает, - признаюсь я, чувствуя, что на смену страху приходит волнение. - Хоть бы узнать, что там они думают про нашу стряпню.

- Через два блюда узнаем.

- Как тебе удаётся быть таким спокойным? - спрашиваю я, с недоумением глядя на Андрея, который тут же вскидывает голову.

- Мне? - уточняет он, будто бы здесь есть ещё кто-то, с кем я могла бы вести беседы. После чего демонстрирует мне руку. Она ощутимо подрагивает.

Да уж… А я почему-то этого даже не заметила. По крайней мере, на кухне Орловский собран и спокоен. Хотя бы внешне.

Я не успеваю ничего сказать ему, хотя, по сути, о чём тут говорить? Подбодрить Андрея, когда у самой поджилки трясутся, получится навряд ли. Нам дают отмашку бежать на кухню и продолжать готовить. Остаётся не так и много - всего лишь второе горячее, для которого уже всё готово, и десерт. Но сил уже почти нет. Потому я делаю ошибку, которую даже не могу исправить - готовлю на автомате. А так делать нельзя, и наверняка об отсутствии любви и будет речь экспертов, когда мы с Орловским станем слушать об отметках, которые они нам выставили за ужин.

Всё остальное - до подачи десерта - как в тумане. Последний листик мяты в виде украшения ложится на идеальный на вид торт, и я бросаюсь Андрею на шею. Вот так вот просто, будто и не было между нами никаких недомолвок, и будто бы впереди нас не ждёт беседа, которая, возможно, изменит мою жизнь.

- Всё! Мы это сделали, - выдыхаю едва слышно, с облегчением чувствуя, как Андрей осторожно обнимает меня в ответ. И вместе с ощущением упавшего с плеч груза приходит озноб, который заставляет моё тело ходить ходуном от крупной дрожи.

Последняя точка. Мы снова перед экспертами, только теперь ни единого шанса на то, чтобы что-то исправить. Они выглядят сегодня по-особенному строгими. И хоть я понимаю, что строгость на лицах - скорее дань важности финальной битвы, мне как-то совсем не по себе.

Начинают с Милены и её матери, и я не знаю, хороший это знак или нет. Потому что мы можем после получить балл меньше или больше, и шоу закончится или нашим провалом или победой.

«Сделаем вид, что противостояние имеет хоть какой-то смысл», - вспоминаю я слова цапли, но тут же гоню все дерьмовые предчувствия прочь. Я не буду идти у неё на поводу. Пусть будет так, как будет.