4

— Свалили в машину. Оба, — отрезает он, и голос у него такой, что даже у котят уши прижимаются к макушкам. — Живо.

Бойцы подскакивают, как ошпаренные. Грохот их шагов на лестнице затихает за секунду.

Баба Зина гордо вскидывает мокрый веник, как знамя.

Мужчина медленно переводит взгляд на нее. На его губах играет едва заметная, опасная усмешка.

— Успокойся, мать. Ошибочка вышла. Текст в объявлении у тебя... специфический. Творческий, я бы сказал.

— А чем тебе текст не угодил? — Зина упирает руки в бока. — «Эмоции на долгие часы»! Вон, глянь на них, — она тычет веником в сторону гостиной, где шестеро меховых террористов уже начали делить тапок. — Третью неделю полтергейст в квартире! Незабываемо же?

Он переводит взгляд на меня. Я стою в своих коротких шортах, прижимая к груди теплое рыжее тельце, и чувствую, что краснею до кончиков ушей.

— Вы... вы раз приехали, может, возьмете одного котенка? — подаю голос, стараясь, чтобы он не дрожал. — Смотрите, рыжая, пушистая. Она смелая. Вон, вашего друга за шнурок укусила и даже не извинилась. Вы же... вы же «хорошие руки», да? У вас взгляд такой... надежный.

Он молчит. Смотрит на меня так, будто сканирует на наличие скрытых дефектов. Медленно присаживается на корточки, и его безупречное черное пальто касается затертого линолеума. Он не обращает на это внимания. Его взгляд прикован к рыжему комку, который сейчас азартно сражается с тапком.

— Эту, — берет котенка за шкирку, поднимает на уровень глаз. Рыжая не паникует, она только смешно топырит лапы и пытается достать когтями до носа этого огромного человека. — У племянницы день рождения скоро. Ей понравится.

Он достает из кармана пачку крупных купюр и, не считая, кладет на нашу тумбочку.

— Это на содержание остальных.

Олька за моей спиной едва не визжит от восторга, уже прикидывая, сколько макарон и сосисок мы сможем купить на эти «алименты». Одним ртом меньше, а денег на целый питомник. Но у меня внутри все сжимается в холодный комок.

— Спасибо, — выдавливаю я, чувствуя, как в горле встает горький ком. Сама себя не понимаю. Радоваться же надо. Но мне грустно, потому что он сейчас просто уйдет.

Он разворачивается и выходит. Дверь захлопывается с глухим звуком, отсекая его шаги. Я подбегаю к окну, прижимаясь лбом к стеклу. Внизу хлопает дверь внедорожника, вспыхивают фары, и черный зверь медленно выплывает со двора.

— Ритка, ты видела, сколько он оставил?! — Олька уже прыгает по комнате. — Мы теперь королевы! Мы их всех выкормим!

— Ишь, запрыгали, сороки, — ворчит баба Зина, облокачиваясь на дверной косяк и победно оглядывая наш разгромленный «притон». Она прищуривается, глядя на закрытую дверь, за которой он скрылся, и неожиданно мягко пристукивает веником по линолеуму. — А ведь этот, третий-то, ничего оказался. Приличный. Хоть и шкаф, а руку на бабушку не поднял, и котенка взял... не побрезговал. Оля, деньги-то прибери, ишь, веером машешь! Такие, как он, долги не деньгами собирают, а по совести. Чую, Ритка, еще наплачешься ты с этим «приличным», когда он за добавкой придет.