39

Выходим из машины. Кроссовки пружинят по сухой хвое. Рус идет впереди, молча раздвигая ветки. Лес оказывается довольно плотным. Его плечи в темном костюме кажутся еще шире на этом фоне. Едва поспеваю за его шагом.

— Далеко еще? — спрашиваю я, переступая через корягу.

Рус оборачивается. Он протягивает мне руку. Легко вытягивает меня на пригорок.

— Почти пришли.

Выходим на обрыв. Внизу, цепляясь за корни старых ив, течет река. На берегу стоит серый сруб, почти вросший в землю. Рус садится на траву, прислонившись спиной к дереву, и хлопает ладонью рядом с собой. Сажусь вплотную, чувствуя плечом его тяжелое тепло.

— Мое место, — коротко бросает он, глядя на блики воды. — Приходил сюда, когда в четырнадцать жизнь стала казаться бесконечным забоем. Когда дома становилось совсем тошно.

— Тошно? Подожди, ты что, работал с четырнадцати? — поворачиваюсь к нему, вглядываясь в профиль, который кажется высеченным из камня. — Я думала, ты всегда купался в деньгах. Судя по Карине, у вас все было... безупречно.

Рус усмехается. Горько, без тени веселья.

— Родители рано ушли. Один за другим. Сестре семь было, совсем мелкая. Бабка с дедом уже тогда еле ходили.

— Вы где-то недалеко тут жили?

— Да. Полчаса отсюда.

— И ты помогал бабушке с дедушкой? Устроился на работу?

— Пришлось взрослеть экстерном. Днем школа, ночью — вагоны, склады, любая грязь, за которую платили.

— Тебе пришлось заботиться и о сестре? Ты же сам тогда был еще ребенком.

— Да как сказать. Мне тогда никто четырнадцать на вид уже не давал. Наравне со взрослыми мог работать. А для Карины, да, я ничего не жалел. Хотел, чтобы у нее было все. Она не просила, не капризничала, но я-то видел, как она на других девчонок смотрит. Вот и грыз землю. Потому и тошно было — от вечной усталости и страха, что завтра нечего будет на стол поставить.

Он переплетает свои пальцы с моими.

— А твои? Где они, Рита?

— Далеко, — я вздыхаю, глядя на горизонт. — Чтобы их увидеть, надо сначала самолетом, потом поездом, а потом еще автобусом три часа. А если автобус сломается или поздно приедешь — пешком по проселку.

Рус кивает, сжимая мою руку чуть крепче.

— Понятно. Поэтому ты никакой работы не боишься. Характер... Но сейчас забудь про это. Тебе учиться надо, а не тарелки мыть. Я по себе знаю, что такое засыпать на ходу после смен. Поэтому у тебя в институте хвосты. Мозг просто отключается от перегрузки.

— Хорошо еще с Олей познакомились, — тихо говорю я. — На первом курсе. Не пришлось в общежитии оставаться. Она тоже издалека, но она... она гений. Ей все легко дается. Она уже у нотариуса в офисе помощницей подрабатывает. А я... я только в тарелках и разбираюсь.

Рус молчит, вглядываясь в реку. В его взгляде — глубокое понимание моей борьбы.

— Оля — молодец. Но ты — это другое.

Он поворачивает голову, и я тону в его потемневших глазах.

— Вот мне интересно, Рита. Девятнадцать лет, такая фигура, характер... Почему у тебя до сих пор парня не было? Неужели никто не рискнул подойти?

Смотрю на него и понимаю: я не могу сказать ему, что ждала именно такого, как он. Слишком честного, слишком сильного, от которого дыхание перехватывает. Мужчину, рядом с которым просто обо всем забываешь.