49

Я должна его ненавидеть. Сейчас, когда его тяжелые бедра вжимают меня в матрас, а жесткая ладонь на затылке диктует покорность, я должна кричать об уважении, о том, что я не вещь и не подстилка.

Но слова застревают в пересохшем горле, потому что тело… тело предает меня с каждым его толчком. Он прав. Этот невыносимый, циничный гад абсолютно прав: я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы он заполнил собой всю ту пустоту, в которой я жила этот бесконечный месяц.

— Ну что, затихла? — Рус прикусывает мочку моего уха, и я вздрагиваю от мощного разряда тока, прошивающего позвоночник до самых кончиков пальцев. — Где твои лозунги о свободе? Где твоя гордость, которой ты размахивала у двери?

Резко разворачиваюсь под ним, извернувшись всем телом, преодолевая сопротивление его веса. Теперь я лежу на спине, глядя ему прямо в глаза — в упор, без прикрас.

Мое лицо пылает, волосы растрепаны по подушке шелком, но взгляд… в нем больше нет страха. Там только вызов, равный его собственному.

— Данилов, — хриплю я, до боли впиваясь пальцами в его напряженные плечи, чувствуя под подушечками сталь его мышц. — Если ты думаешь, что можешь просто брать то, что хочешь, когда тебе вздумается…

— Я не думаю, Рита. Я это делаю, — отрезает он, но его взгляд вдруг меняется.

Хищная, темная ярость сменяется чем-то более глубоким, тяжелым и пугающе серьезным. Он замирает, нависая надо мной, и смотрит так, будто видит меня впервые — не как «котенка», а как женщину, которая способна его выдержать.

А затем медленно, почти торжественно, он начинает раздевать нас по-настоящему. Больше никакой спешки, никакого гнева и никакой одежды между нами. Его пальцы, все еще чуть подрагивающие от напряжения, снимают мою майку, стягивают короткие шорты, а затем он избавляется от своей одежды, не сводя с меня этого обжигающего взгляда.

Теперь мы абсолютно равны в этой наготе. Его мощное тело в свете ночника кажется вылитым из темного, раскаленного металла — каждая мышца, каждый шрам на его коже сейчас кричат о силе, которую он добровольно отдает в мои руки.

Он нависает сверху, упираясь ладонями по обе стороны от моей головы, и на этот раз входит медленно, тягуче, глядя мне прямо в душу. В этом взгляде нет ни капли прежнего цинизма. Это уже не наказание за мой бунт. Это признание моей власти над ним.

Второй круг выбивает из меня все: остатки гордости, старые обиды и даже зазубренную латынь. Ритм становится глубоким, сводящим с ума, наполняя комнату звуками нашего общего безумия.

Выгибаюсь навстречу, инстинктивно закидывая ноги ему на талию и притягивая его еще ближе, вжимаясь всем телом в его жар. В этот раз я улетаю гораздо дальше — туда, где нет имен, статусов и правил, только его рваное дыхание у моего уха и мой сорванный, неузнаваемый голос.

Рус ведет себя как одержимый. Его огромные ладони сминают мои бедра, оставляя новые следы, он бесконечно долго и жадно целует меня. Вижу его лицо — сейчас это маска из острого, почти мучительного удовольствия.

Его хваленая, легендарная выдержка летит к чертям, рассыпаясь в прах прямо под моими пальцами, и этот момент его полной, безоговорочной слабости передо мной — моя самая большая и сладкая победа.

— Рита... — его хриплый рык тонет в моем крике, когда финал накрывает нас обоих сокрушительной лавиной.

Он затихает, тяжело обрушиваясь на меня всем своим весом, но не отстраняется ни на миллиметр.

Рус медленно поднимает голову, заглядывая мне в глаза. В его взгляде — смесь шока и восхищения.

— Ты просто что-то с чем-то, малая, — басит он, и его голос, хриплый после криков, вибрирует в самой моей груди.

— Сам такой, — отзываюсь я, не в силах сдержать победную улыбку прямо ему в лицо.