66

Я слышала каждый его шаг по ковру — глухой, настойчивый звук приближения. Он не коснулся моих губ. Вместо этого его ладони, сухие и обжигающе горячие, легли мне на талию, почти смыкаясь на ней.

Одним резким рывком он развернул меня спиной к себе. Тяжелым движением отвел мои волосы на одну сторону, обнажая шею, и я почувствовала на коже его рваное, жаркое дыхание.

Мы начали двигаться — вместе, синхронно. Рус перевел руки с моей талии на предплечья, направляя меня, и с каждым его шагом я все глубже уходила в этот омут подчинения.

Еще пара шагов. И он нежно поднял мои руки и вжал их в раму огромного зеркала, которого раньше я здесь не замечала.

— Смотри, — прохрипел он мне в самый затылок, и я невольно выгнулась в пояснице, подставляясь под его напор.

Его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу шеи, вызывая волну неконтролируемой дрожи, которая каскадом пошла вниз по позвоночнику.

Но я все еще не решалась поднять глаза, не решалась посмотреть прямо перед собой на эту новую, незнакомую версию себя.

Он навис надо мной всей своей мощью, коснулся моей щеки своей — колючей, мужской, — и свободной рукой мягко, но властно заставил меня поднять голову.

— Глаза в зеркало, Рита, — его голос вибрировал в моем теле, отдаваясь в каждом нервном окончании. — Смотри, как я тебя беру.

Я была бесконечно рада, что он держит меня, потому что ноги уже начинали дрожать и подкашиваться. Низ живота стянуло тугим узлом, настоящим канатом. В отражении я увидела себя — и не узнала.

Яркий, почти безумный блеск в глазах, пылающие щеки и губы, которые сами собой приоткрылись в немом призыве. И его лицо рядом — сосредоточенное, темное от страсти, с выражением абсолютной одержимости

— Рус, что, прямо здесь? — мой голос сорвался на шепот, в котором страха было куда меньше, чем жгучего предвкушения.

— Да, выгнись, — приказал он, и в его тоне не было места для сомнений.

Он захватил зубами мочку моего уха, обжигая дыханием, и прижал меня спиной к своей груди так плотно, что я кожей чувствовала каждую пуговицу на его рубашке, жесткую, грубую ткань его брюк и его уже слишком очевидное, твердое возбуждение.

Его руки начали медленное, мучительное исследование. Рус не торопился. Он изучал каждый изгиб моего тела, каждую складку. Я хотела, но не могла оторвать взгляда от зеркала, от его рук, скользящих абсолютно везде по моей светлой коже.

Широкие ладони спускались от ребер к животу, сминая кожу, а затем еще ниже. И он рычал мне в ухо нежные пошлые фразы, которые я уже с трудом могла различить, когда его руки по-мужски собственнически сжимали мои бедра с внутренней стороны, лаская и раздвигая нежные складки большими пальцами.

Глухое, утробное рычание сорвалось с его губ, когда он почувствовал, как я выгибаюсь навстречу его рукам.

Я слышала свои стоны — рваные, чужие, отражающиеся от стен спальни. Зеркало передо мной ненадолго запотело от моего дыхания, когда он слишком сильно надавил пальцами и я вскрикнула от накатывающих ощущений.

Это было за пределом реальности. В зеркале я видела его руки на своих бедрах и между ног. Пальцы дразнили, находили самые чувствительные точки, заставляя меня плавиться, извиваться в его руках, превращая мои кости в воск. В этом было столько нежности, но и его желания, и моего полного, безоговорочного подчинения.

Я больше не могла ждать. Внутри все горело, требуя финала, требуя его целиком. Я сильно выгнулась, прижалась затылком к его плечу, ловя ртом воздух, и в этой тишине, нарушаемой только нашим тяжелым дыханием, раздался самый желанный звук.

Резкий, металлический щелчок пряжки его ремня. Сухой треск молнии.

Я зажмурилась, чувствуя, как мир вокруг окончательно перестает существовать. Остался только этот холод стекла под ладонями и наша общая жажда.