68

Но он не просто уложил меня. Он перевернул меня на живот, вминая лицом в прохладный шелк подушек, и я почувствовала, как кровать прогнулась под его сокрушительным весом.

После зеркала мир перевернулся. Я не видела его, но чувствовала кожей каждый сантиметр его горячего тела. Это пугало и будоражило одновременно. Он навис сверху, и я слышала только его тяжелое, сорванное дыхание у себя над ухом.

Рус не торопился, наслаждаясь каждым мгновением моей беспомощности. Он перехватил мои руки за спиной, закольцевав запястья в одну свою железную ладонь.

Этот захват, не оставляющий шанса даже на микродвижение, внезапно отозвался во мне новой, пугающе острой волной жара.

Казалось, я уже была на пределе усталости, выжата этой ночью, но ощущение собственной скованности в его руках вновь стянуло низ живота тугим, болезненно-сладким узлом.

Эта поза, в которой я была полностью открыта его воле, пробудила во мне жажду, еще более темную и глубокую, чем прежде.

Вторая его рука медленно, с тяжелым нажимом, поползла по моему позвоночнику вверх, от поясницы к затылку.

— Лежи смирно, — пророкотал он, и этот звук низким басом завибрировал в моих ребрах, отдаваясь где-то в самом низу живота.

Он вошел в меня сзади — медленно, заполняя до предела. Из-за того, что я не видела его движений, ощущения обострились до предела.

Я чувствовала, как он вбивается в мои бедра, как его грудь давит на мою спину, лишая возможности сделать полноценный вдох.

— Рус, пожалуйста, — простонала я, когда он, сменив ритм, превратил размеренное проникновение в еще более медленное, почти издевательское. Каждое его движение отдавалось во мне электрическим разрядом.

— Остановиться?

— Нет, еще. Так же, — я была готова умолять его о чем угодно, лишь бы это не заканчивалось

Он отпустил мои руки, но только для того, чтобы намотать мои волосы на кулак, заставляя немного запрокинуть голову назад. Я оказалась в нелепой, изломанной и бесконечно острой позе, полностью открытая ему.

Мне пришлось выгнуться еще больше. И я была рада, что сейчас не вижу себя в зеркале, потому что это было уже что-то животное.

Его толчки стали сокрушительными, но такими плавными, что я чувствовала каждое его продвижение невероятно отчетливо.

Это было за гранью. Это было… нескончаемо приятно. На чистых инстинктах. Я выгибалась, как дикая кошка, впивалась пальцами в простыни, сминая шелк, и мой крик тонул в его рычании.

Вспышка была такой силы, что я на мгновение потеряла связь с реальностью. Рус содрогнулся, вжимаясь в меня всем телом, окончательно придавливая к матрасу.

Он не отстранился. Так и остался лежать на мне — тяжелый, горячий, настоящий.

Его рука лениво нашла мою ладонь, на которой теперь поблескивало кольцо, и сжала ее так сильно, что металл впился в кожу, напоминая: теперь это навсегда.