72

Адвокат — сухой мужчина в сером костюме, чье имя я забыла через секунду после представления — выводит меня из здания. Воздух снаружи кажется чужим, колючим. Не знаю, почему, но меня отпускают. Я могу идти.

На моих запястьях до сих пор горят багровые следы от наручников, а перед глазами — зернистое фото Руса в аэропорту.

Мне возвращают телефон. Вызываю такси до квартиры. От дома у меня ключей нет, а в квартире у него удобная биометрия. Мне нужно забрать свои вещи.

В квартире пахнет разгромом. Перевернутая мебель, выпотрошенные шкафы — следственная группа работала «от души». Я прохожу мимо разбитой вазы с увядшими кремовыми розами. Их лепестки теперь похожи на клочки грязной бумаги.

Я не плачу. Слезы закончились, когда я поняла: его «навсегда» длилось ровно до того момента, как запахло жареным. Я — Данилова? Нет. Я — дура, которую использовали и оставили одну.

Достаю из тайника в шкафу пачку налички. Теперь это мои подъемные. Кольца? Я не могу их снять. Пальцы отекли от наручников, и золото впилось в кожу, как кандалы.

Пусть. Будут напоминанием о моей глупости. Только перекручиваю их камнями внутрь ладони.

Выхожу из подъезда, минуя охрану, и вызываю обычное такси.

— В аэропорт.

Смотрю в иллюминатор на облака и думаю: где-то там, в бизнес-классе другого рейса, он пил шампанское с кем-то. Как там зовут ту, что «подходит для побега»?

Стук колес плацкартного вагона. Сижу на боковой полке, обняв рюкзак. Никаких сообщений на телефоне, и это хорошо. Я не хочу, чтобы меня нашли. Ни адвокаты, ни полиция, ни он.

Последний автобус высаживает меня на повороте к деревне в одиннадцать ночи. Фонарей нет. Только стена дождя и раскисшая грунтовка.

Мне идти три часа. Три часа в липкой, черной жиже. Кроссовки и костюм промокают через пять минут. Я иду, спотыкаясь, падая на колени и поднимаясь снова. Грязь на лице, на руках, под ногтями.

Иду и плачу. Навзрыд. Мой плач тонет в шуме ливня. Я вспоминаю, как он нес меня на руках. Как обещал, что я — его жизнь. Ложь. Все ложь. Каждый его вдох был пропитан обмана.

Ненавижу его так же сильно, как и хочу, чтобы он сейчас материализовался из этой темноты и забрал меня. Но его нет. Есть только эта бесконечная дорога к родительскому порогу.

Когда я вижу тусклый свет в окне нашего старого дома, у меня подкашиваются ноги. Я доползаю до крыльца, пачкая доски грязью, и из последних сил стучу в дверь.

— Мам... это я... — шепчу я, оседая на мокрые доски.

Дверь распахивается. Свет лампы слепит глаза. И в этот момент мои кольца, покрытые слоем дорожной грязи, окончательно перестают блестеть.