79

Спускаюсь по ступеням крыльца, стараясь не дышать. Каждое движение кажется мне предательством по отношению к спящему дому.

У калитки жестом показываю ему — «тише». Рус кивает, и в этом коротком движении я вижу, что он тоже на пределе.

Веду его в глубину сада, уводя туда, где старые вишни и яблони сплетаются кронами, создавая непроницаемый для света и звука шатер. Здесь, в этом сыром, пахнущем землей и ночными цветами углу, нас не видно из окон дома.

Останавливаюсь, только когда мы оказываемся в самой густой тени. Оборачиваюсь.

Рус стоит совсем близко. Я вижу его взгляд — он ждет. Ждет удара, пощечины, яростного шепота или обвинений. Он готов к любой моей атаке. Его плечи напряжены, челюсти сжаты.

Но у меня нет сил на войну.

Вместо скандала я просто делаю шаг вперед и обхватываю его руками. Утыкаюсь носом в жесткую ткань пиджака, вдыхая его запах, который за эту неделю стал для меня дороже самого чистого лесного воздуха.

Его руки не сразу, словно боясь спугнуть, накрывают мою талию, а затем сминают ткань костюма, прижимая меня к себе так сильно, что я почти перестаю чувствовать землю под ногами.

Мы стоим так вечность. Тишина вокруг нас становится густой, обволакивающей.

— Зачем спряталась от меня, Рита? — его шепот у самого моего уха звучит надтреснуто, почти болезненно. Его руки на моей талии сжимаются сильнее, пальцы до боли впиваются в поясницу сквозь тонкую ткань, словно он проверяет — настоящая ли я. — Я думал, ты в нашей квартире останешься. Или к Карине уедешь. Не думал, что ты просто выключишь мир и рванешь к родителям.

— Ты за разводом приехал? — шепчу я ему в ключицу, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает мне висок, вызывая по телу мелкую дрожь.

— Нет, что ты, маленькая… — он произносит это не как привычное «малая», а с какой-то новой, щемящей нежностью. Рус утыкается носом в мой изгиб шеи, жадно вдыхая запах моих волос, смешанный с ароматом ночного сада. — О каком разводе ты говоришь? Ты же моя. Ты — все, что у меня есть. Ты похудела, Рита. Совсем прозрачная стала.

— Меня в пол втаптывали, Рус! — мой голос срывается на нервный, отчаянный шепот. Я наконец поднимаю на него глаза, и в них — все мое накопленное за неделю безумие. — Меня в наручниках увозили!

— Знаю. Он перехватывает мое лицо ладонями, заставляя смотреть на него. Его кожа горячая, грубая, и это прикосновение заземляет меня лучше любых слов. — И это единственное, что я себе никогда не прощу. Я думал, у меня есть еще час, чтобы тебя вывезти. Не успел. Не успел вытащить тебя раньше, чем они вломились. Прости меня, маленькая.

— И это фото из аэропорта... с ней... — я замираю, боясь услышать правду, но он не отводит взгляд.

— Про аэропорт хочешь знать? Это было специально. Должны были подумать, что это мы с тобой. Чтобы отвести глаза тем, кто хотел выпотрошить меня подчистую. Такое бывает, когда слишком успешно выходишь из тени. А ты молодец. Не повелась как ребенок. Не поверила картинке.

Его большой палец медленно, почти гипнотически очерчивает контур моей нижней губы.

— Я не знала, чему верить, — шепчу я, чувствуя, как мое сопротивление окончательно тает.

Его ладонь ложится на мой затылок, прижимая мою голову к его груди. Там, за ребрами, его сердце колотится так же бешено, как мое. Этот ритм на двоих — единственное, что сейчас имеет значение.

— Все закончилось, Рита. Вопрос закрыт. Мы возвращаемся. Но не в тот дом. В новую жизнь.