Глава 24

Лили

Папа встречает меня на перроне. Я смотрю на него издалека и боюсь подойти ближе. Я видела фотографии, которые выставляют его приемные дети. Но одно дело – смотреть на него на снимках, другое – видеть так близко. Он постарел, но не сильно. Черные волосы чуть тронула седина, вокруг глаз собрались морщинки. Я делаю глубокий вдох и подхожу к нему, волоча за собой свой маленький чемодан на колесах.

– Привет, – прочистив горло, говорю я.

Он резко поворачивает голову в мою сторону.

– Не видел, как ты вышла, – неловко поясняет он и добавляет: – Привет.

Как банально звучит простое «привет» спустя несколько лет безмолвия! Он смотрит на мой чемодан и недоуменно хмурится.

– Ты же сказала маме, что уезжаешь? Я не стал ей звонить, потому что мы. – он обрывается на полуслове.

– Потому что вы не общаетесь, – заканчиваю я за него. – Да, я предупредила ее.

На самом деле я написала записку и оставила ее в комнате. Знаю, мама будет очень злиться. Но звонить ей или дожидаться ее прихода, чтобы объяснить всю ситуацию, у меня не было сил.

– Ну, пойдем, – говорит он и тут же, спохватившись, спрашивает, – тебе помочь с чемоданом?

– Нет, он маленький, – просто отвечаю я.

Мы молча идем на парковку, он подходит к белой Audi А4 и достает ключи. Вижу, как ему неловко, и испытываю те же ощущения. Куда я приехала и, главное, зачем? Вопросы, не дающие мне покоя. Он открывает багажник и тянется за чемоданом. Но я опережаю его и сама засовываю его внутрь. В Лозанне идет дождь, город встречает меня серыми тучами и лужами, словно не рад мне. Мы садимся в машину. Он заводит двигатель и включает радио, чтобы заглушить нашу неуютную тишину. Я снимаю с плеча сумку и замираю. Моя красная тетрадь не торчит из нее. Начинаю судорожно рыться в сумке. Ее нигде нет. Но я отчетливо помню, что клала ее и точно не оставила в комнате.

– Все хорошо? – подает голос папа, и мы останавливаемся на красный свет.

– Потеряла кое-что, – признаюсь я, – впрочем, это даже к лучшему.

Есть в этом определенный символизм. Словно сама жизнь намекает мне, что пора поставить большую и жирную точку. Интересно, тот, кто найдет ее, откроет, прочитает? Или же выбросит сразу же в мусор? Скорее всего, я потеряла ее по дороге на Лионский вокзал или же на вокзале, а может быть, в поезде. Какая к черту разница, где? Папа заезжает в старый квартал. Я догадывалась, что он живет именно здесь. Мы с друзьями частенько гуляли тут, но я никогда его не встречала. В этот раз он ждет, пока я сама вытащу свой чемодан. Мы поднимаемся в лифте на четвертый этаж. Все это делаем молча. Уверена, он написал предупреждающую эсэмэску своей семье, что мы будем с минуты на минуту. Как только двери лифта открываются, входная дверь квартиры тоже распахивается.

– Добро пожаловать, Лили, – восклицает Марго, жена моего отца, и на ее губах выступает взволнованная улыбка. – Как доехала?

– Без приключений, – отвечаю я и прохожу в просторную прихожую. Там уже ждут двое ее детей. Девушку зовут Анна, и она на три года меня старше, сына зовут Арно, он старше меня на год. Они оба похожи на свою мать. Светловолосые, кареглазые с курносыми носами и тонкими губами. Арно старается мне приветливо улыбнуться, и Анна бросает хмурый взгляд на брата, после она замечает мой чемодан и недовольно поджимает губы.

– Так она решила с нами пожить? Несколько лет делала вид, что нас не существует. А тут вдруг вспомнила! – Нотки негодования в ее голосе удивляют меня. Я, если честно, теряюсь и не знаю, что ответить.

– Иди в свою комнату, – просит ее папа, и Марго бросает предостерегающий взгляд на дочь. Та уходит, но громко хлопает дверью.

– Мы тебе очень рады, – пытается спасти ситуацию ее брат и неловко улыбается.

На кончике моего языка вертится «вижу», но я прикусываю губу и молча улыбаюсь ему в ответ.

– Пошли, я покажу тебе комнату, – говорит папа и проводит меня в гостевую спальню. Здесь голубые занавески и минимум мебели. Кровать, стол, стул и все.

– Ванная общая, прямо по коридору, – сообщает он.

– Спасибо.

– Тебе что-нибудь нужно, Лили? – спрашивает он и рассматривает меня. Он делает так с тех самых пор, как увидел меня, и от его взгляда мне некомфортно. Ощущение, что у меня на голове вырос рог.

– Немного устала, хотела бы отдохнуть, – отвечаю я, намекая, что ему следует уйти.

– Да, конечно. Если что, мы все дома.

Он закрывает за собой дверь, и я сажусь на кровать, подо мной мнется идеально голубое одеяло, и я в который раз за последние пару часов спрашиваю себя, что же я тут делаю.

Я сижу в этой комнате несколько часов. Дочитываю одну книгу и начинаю другую. В дверь стучатся.

– Это я, Марго. – Она приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. – Ужин на столе, если ты проголодалась, можешь присоединиться к нам.

Сначала я хочу отказаться, а затем решаю быть вежливой и, натянув улыбку, говорю:

– Я с радостью.

Они ужинают в столовой, здесь большой камин, на котором стоят фотографии в рамках. Один снимок заставляет меня замереть на месте. На нем я с папой. Мне лет пять, мы где-то на природе, он держит меня на руках, мои же крохотные ручки обвивают его шею. У меня улыбка от уха до уха – зеркальное отражение его собственной. Я подхожу ближе и беру рамку в руки. Я смутно помню этот день, кажется, мы тогда купались в озере. Чувствую внимательные взгляды всех присутствующих.

– Давно это было, – говорю я и кладу снимок на место. – Пахнет очень вкусно, – делаю я комплимент Марго, лишь бы сменить тему. Я еле-еле сдерживаю эмоции, чувствую, как трясутся руки, и сжимаю их в кулаки. То, что здесь стоит этот снимок, никак не вяжется с моим восприятием действительности. Ведь мне казалось, что папа просто-напросто вычеркнул меня из жизни. Анна бросает на меня злой взгляд, но по крайней мере молчит. Мне кажется удивительным тот факт, что она в чем-то меня обвиняет. Мой папа ушел в их семью, однако я не устраиваю истерик. Возможно, она хотела со мной подружиться в самом начале, но я видеть их не хотела. Ни ее, ни Арно, ни тем более Марго. Однако, глядя на них сейчас, во мне больше не кипит та злость, что раньше. Возможно, я смогла смириться с тем, что случилось. Или, быть может, мое собственное прошлое научило меня, что в жизни не все так просто, как хотелось бы. Или правду говорят, что боль со временем притупляется? С последним я не согласна. Мне кажется, со временем мы учимся лучше ее прятать. Марго передает мне тарелку с салатом, и я накладываю себе порцию. Арно рассказывает про футбольную игру и предстоящий полуфинал УЕФА. Я не слушаю его. Телефонный звонок нарушает его монолог. Папа достает трубку из кармана и, прищурившись, смотрит на экран.

– Это твоя мама, – удивленно бормочет он и отвечает на звонок. Я замираю, а сердце бешено колотится в груди.

– Да, Амели, не переживай, она со мной, – пауза. – Прямо сейчас ужинает, – очередная пауза. – Нет, она ничего не рассказала, – он снова замолкает. – Хорошо, поговори с ней сама. – Он передает мне трубку, я встаю со стула и подношу телефон к уху.

– Мам, – тихо говорю я.

Она начинает ругаться:

– О чем ты только думала? Как ты могла так со мной поступить? Что произошло, черт возьми?! Почему ты и Эмма вдруг решили пожить у других родителей?! Лили, выкладывай. Иначе я приеду в Лозанну и вытащу из тебя правду клешнями! – орет она.

– Эмма уезжает к маме в Штаты? – удивленно переспрашиваю я. Мама тяжело вздыхает:

– Ее мама сейчас в Париже. И на вопросы должна отвечать ты, а не я, – зло бросает она.

– Мам, я пока тут поживу. Думаю, окончу старую школу.

– Нет, – тут же отрезает она, – ты не будешь жить там, ты будешь жить со мной под одной крышей, ясно тебе? Собирай свои вещи прямо в эту же секунду, я сейчас куплю тебе билет.

– Мам, – шепотом зову я, и, видимо, что-то в моем голосе ее пугает, потому что тон сразу же меняется.

– Да, детка, тебя кто-то обидел? – в вопросе слышится беспокойство. Мне становится стыдно, ведь никто не обидел меня. В этой истории главный злодей и есть я сама.

– Я очень сильно облажалась, – признаюсь я не своим голосом. Слезы собираются в уголках глаз.

– Что случилось, малыш? – тут же спрашивает она.

– Мне стыдно, и я пока не готова тебе рассказывать, – честно говорю я и хмыкаю носом, – мне так стыдно, мам.

– Детка, приезжай. Уверена, мы все поговорим и найдем выход.

Я качаю головой, хоть и знаю, что она меня не видит.

– Я не могу, пожалуйста, не заставляй. Я побуду здесь.

Она замолкает. Никогда в жизни она так просто меня тут не оставит. Уверена, все, о чем она думает, это как убедить меня уехать. Но, видимо, она решает дать мне время подумать, потому что говорит:

– Мы вернемся к этому разговору, а сейчас передай телефон отцу.

Я делаю что меня просят, а затем извиняюсь перед всеми:

– Мне как-то нехорошо, я побуду у себя.

Я ухожу в комнату и забираюсь на постель с ногами. Эмма тоже решила пожить у матери. Не представляю, как сильно удивился Жером, услышав эту новость. Я разрушила их маленькую семью. Тянусь за телефоном и вижу миллион пропущенных от мамы, в поезде перевела его на беззвучный режим, а потом забыла включить. Теперь понятно, почему она позвонила отцу. Я нахожу наш диалог с Эммой. И не знаю, что мне делать. Выхожу из приложения и захожу несколько раз подряд. Затем набираюсь смелости и пишу ей: «Никаких слов на свете не хватит описать, до какой степени я ненавижу себя за случившееся. Я знаю, что извинения ничего не решают. Это пустые слова. Но знай, ты последний человек на планете, которого мне бы хотелось обидеть. Я поживу у отца в Лозанне. Тебе не нужно уходить к матери. Ты больше меня не увидишь ни в школе, ни в доме. Обещаю».

Я нажимаю отправить до того, как успею передумать и струсить. Эмма сразу же читает мое сообщение. Я не жду ее ответа. Я знаю, она не ответит. Я бы на ее месте вообще заблокировала бы свой номер. Убираю телефон подальше и закрываю глаза. Как же все сложно. Как же стыдно и больно. Неуверенный стук в дверь нарушает тишину.

– Лили, я могу войти? – глухо звучит папин голос.

– Входи, – говорю я, не двигаясь с места.

Он оглядывает меня, смотрит на чемодан в углу, который я так и не разобрала.

– Мама рассказала про нападение на тебя, – он явно нервничает, толком не находит слов продолжить предложение.

– Мне так жаль, Лили. Ты должна была позвонить мне, ее же вообще не было в городе. Как ты могла весь день просидеть в больнице в ожидании ее приезда. Почему не сообщила мне? – Он выглядит растерянно.

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Как часто ты звонил мне? – Голос звучит грубо, и я ничего не могу с этим поделать. Папа виновато опускает голову, и я закатываю глаза.

– Послушай, ты не должен чувствовать вину или угрызения совести. В конце концов все закончилось хорошо, мама приехала и забрала меня.

– Тебя чуть не изнасиловали и обокрали, а я об этом не знаю! – гремит он и обессиленно опускает руки. – Лили, так не должно быть! Я должен был встречать тебя на автовокзале, посадить в свою машину и довести до дома. Ты не должна была идти одна ночью, потому что у тебя не было денег на такси!

– Ты мне ничего не должен, – резко перебиваю его я, – ты сделал свой выбор очень много лет назад. А последние годы вообще не вспоминал о моем существовании.

– Я не знал, как говорить с тобой! Как вести себя! Что бы я ни сказал и что бы ни сделал, ты огрызалась и хамила мне. Я решил дать тебе время свыкнуться с мыслью.

– Ах, так теперь это все моя вина, – горько смеюсь я.

– Во всем виноват я один! – неожиданно кричит он и прикусывает губу. – Я влюбился в другую женщину, и в этом заключается моя главная вина перед тобой и твоей матерью! Но что ты хочешь от меня? Я должен был продолжать жить с Амели? Я должен был продолжать, глядя ей в глаза, врать? – Он переводит дыхание и продолжает. – Лили, ты же уже не маленькая. Ты же понимаешь, этот мир далек от совершенства. Люди неидеальны, и каждый из нас имеет за спиной багаж ошибок и сожалений. Но сколько можно держаться за обиды прошлого? Может, стоит попробовать. – он запинается. А я начинаю плакать, горько, навзрыд. Сама от себя не ожидала, но все эмоции, которые я сдерживала весь сегодняшний день, вываливаются из меня. Папа выглядит сбитым с толку. Но его слова про багаж ошибок попадают в самое сердце. Я злюсь на себя за излишнюю эмоциональность, за слабость, но ничего не могу с собой поделать.

– Лили, – бормочет он и рассеянным жестом ерошит волосы. Жест напоминает об Адаме, и поток слез становится сильнее. Папа неуверенно садится на кровать и легонько гладит меня по коленке.

– Все будет хорошо, кроха. Вот увидишь.

Детское прозвище едва ли помогает мне успокоиться, напротив, будит во мне новую волну обид, боли и стыда.

– Мне так сильно тебя не хватало, – сквозь слезы говорю я, и он с сожалением поджимает губы, – этой осенью я поехала во Флоренцию. Скучала по тебе так сильно. Ты не поздравил меня с восемнадцатилетием. А я так ждала. Чувствовала такое бессилие. Не нашла смелости в себе высказать тебе, до какой степени скучаю и злюсь на тебя. А потом я вспомнила про Флоренцию, и мне захотелось посмотреть город, в котором ты когда-то жил… и там.

– Иди сюда, – хрипло говорит он и неуклюже приобнимает меня.

– А там я встретила его.

Ирония заключается в том, что я рассказываю о своем разбитом сердце отцу, с которым думала, что не заговорю до конца жизни.

– Я влюбилась в него по уши, – размазывая сопли, признаюсь я, – как последняя глупая дурочка. Мы прожили эти каникулы в Риме. А потом. – у меня истерика, и я начинаю заикаться, папа молча гладит меня по спине. А я чувствую такую острую необходимость выговориться. Чувствую острую необходимость в том, чтобы он выслушал меня. Понял и принял.

– На меня напали, забрали телефон, и я потеряла с ним связь. А потом, – продолжаю я, и голос звучит хрипло, – он оказался парнем моей сводной сестры, а я его поцеловала. Я поступила как последняя тварь. Она не заслужила. Она такого не заслужила. Она была так добра ко мне.

– Тише, кроха, – шепчет он, и каким-то образом ему удается немного меня успокоить. Легкие поглаживания, тепло, исходящее от него.

– Я всю жизнь ненавижу Марго за то, что она сделала с нашей семьей. Я ненавижу тебя за все мамины слезы и за предательство. Ты ведь был для меня центром вселенной. Но я оказалась ничем не лучше вас двоих. Я так сильно ненавижу сейчас себя, – я признаюсь ему в своих чувствах, и он замирает. Я жду, когда он разозлится и посмотрит на меня с осуждением, но этого не происходит. В его глазах столько эмоций, но осуждения и недовольства в них нет.

– Я сейчас приду, – быстро говорит он.

Я не понимаю, куда он уходит, и резко замолкаю. Прослеживаю взглядом, как он поднимается и выходит из комнаты. Он возвращается быстро. В руках у него сверток. Он неуклюже пытается закрыть дверь ногой и неловко мне улыбается.

– Это твой подарок на день рождения, – видно, как он волнуется. Я тоже сбита с толку и, нахмурившись, забираю у него из рук коробку в подарочной упаковке с блестящим красным бантом. Я смотрю на нее, и у меня трясутся руки.

– Просто открой.

Я рву бумагу, приоткрываю и вижу внутри белую коробку с логотипом яблока сбоку. Поднимаю глаза на отца, он пожимает плечами.

– Это ноутбук, и он. – папа запинается, – розового цвета.

У него тоже в глазах стоят слезы, я делаю судорожный вдох. Розовый. Он запомнил. Он помнил. Папа вновь садится на кровать и нежно гладит меня по колену.

– Я не знал, как вручить его тебе. В день твоего рождения я не знал, как позвонить тебе спустя столько лет. Позже ты не брала трубку. Я хотел попросить тебя встретиться, чтобы наконец сказать тебе о том, что люблю тебя. И о том, что никогда не бросал. Ты возвела такую непробиваемую стену между нами, кроха, что я просто-напросто не знал, как вновь появиться в твоей жизни. Прости меня. – Искренность и сожаление в его словах находят отклик в моем сердце. Я бросаюсь ему на шею, обнимаю его крепко и чувствую, как его руки обнимают меня.

– Мама сказала, что тебе надо ходить к психологу, и, оказывается, твой врач Бертран считает, что нам с тобой нужны общие семейные сессии. Он утверждает, что тебе не нравится с ним разговаривать, потому что он спрашивает обо мне, – тихо начинает папа.

Я молча киваю, Бертран долго копался в моих отношениях с отцом. Будто все дороги вели именно к этому вопросу. Это главная причина, почему я не любила наши сессии. Он словно видел меня насквозь.

– Я очень скучала по тебе, – еле слышно говорю я.

И я так ненавидела скучать и чувствовать эту слабость в душе. Бертран будто специально напоминал мне о том, насколько сильно я нуждаюсь в папе.

– Я не думал, что развод до такой степени отразился на тебе, – как-то грустно заключает он. – Знай, я готов пройти любые сессии, если это поможет нам вновь стать ближе. Я тоже скучаю по тебе, кроха, – говорит он, щелкнув меня по носу, и мои глаза опять наполняются слезами.

Папа смотрит на меня внимательно, словно пытается подобрать правильные слова.

– Ты не виновата, – наконец говорит он, – в молодости все кажется трагедией, особенно, когда дело касается первой любви. Но мир не черно-белый, Лили. Грани стерты, нет четких рамок. Многие на твоем месте вовсе не чувствовали бы себя виноватыми. Напротив, действовали, исходя исключительно из собственного эгоизма. То, что тебе стыдно, то, что ты мучаешься и переживаешь, как бы смешно ни было. говорит о том, что ты хороший человек.

Он говорит это с твердой уверенностью, и это помогает. Он словно забирает половину груза с моих плеч и переносит на свои. И в его взгляде столько любви, доброты и поддержки.

– Я тоже не знал, что мне делать. – продолжает папа. – Но я решил быть честным. Если не знаешь, что делать, Лили, поступай с людьми честно. Если разлюбила, скажи как есть. Если все еще любишь – признайся. Это и есть правильно. Быть честным с самим собой и окружающими. Правда может ранить сильно, и от этого не убежать. Но сладкая ложь – все равно ложь, и на ней далеко не уедешь, просто будь честной, – повторяет он и сжимает мою руку.