Глава 12

Объявление повесили в середине февраля.

Краснов увидел его на доске у проходной, когда шёл на утреннюю смену: приказ за подписью директора завода, машинописный, с синей печатью. Смысл сводился к следующему: в апреле текущего года ВАЗ посетит техническая делегация компании Fiat в составе семи человек, цель — плановый технический аудит по соглашению о сотрудничестве, продолжительность визита три рабочих дня. Всем начальникам цехов надлежит обеспечить надлежащее состояние оборудования и рабочих мест, подготовить документацию по запросу заводского комитета по встрече иностранных делегаций.

«Надлежащее состояние» — Краснов прочитал это и остановился у доски чуть дольше, чем другие.

В Ингольштадте перед аудитом делали одно: убирали реальные проблемы. Не потому что аудиторов боялись — потому что реальная проблема, найденная аудитором, стоила дороже, чем реальная проблема, устранённая до аудита. Это была простая экономика. Здесь — иначе. Здесь «надлежащее состояние» означало покрасить, протереть и расставить людей на правильные места. Проблемы оставались, только выглядели аккуратнее.

Он прочитал приказ ещё раз, пошёл в цех.

Гаврилов появился у его станка в конце утренней смены — пришёл сам, не вызвал. Постоял рядом, пока Краснов снимал последние детали перед обедом.

— Краснов, — сказал он.

— Да.

— Видел приказ про итальянцев?

— Видел.

— Ты войдёшь в показательную группу. — Гаврилов сказал это ровно, как сообщают рабочее расписание. — Шесть человек с участка, ты шестой. Список я сдам в комитет к пятнице.

Краснов кивнул. Не спрашивал почему — понимал, что вопрос лишний. Гаврилов выбрал его, потому что посчитал нужным. Объяснять мастер не станет, а если и станет — скажет что-нибудь про показатели. Но показатели были предлогом. Настоящая причина была в том, что за год Гаврилов видел достаточно, чтобы принять решение.

— Понял, — сказал Краснов.

— Работай, — сказал Гаврилов и пошёл к следующему станку.

Вот и всё. Первый знак доверия мастера — без слов, без объяснений, вписал в список. Краснов смотрел ему вслед и думал, что Гаврилов был, наверное, именно таким человеком, которого не нужно благодарить вслух. Благодарность здесь была работать хорошо, когда придут итальянцы. Это он понимал.

Следующие шесть недель цех готовился.

Это было странное зрелище — не неприятное, просто незнакомое в своей советской логике. Сначала приехали маляры из хозяйственного отдела и покрасили стены в том пролёте, где стояли показательные станки. Не весь цех — только один пролёт, который войдёт в маршрут делегации. Остальное осталось как есть. Краснов смотрел на границу между свежей краской и старой — она проходила ровно по колонне, делила стену пополам.

Потом привезли новые лотки для деталей — алюминиевые, блестящие, взамен старых деревянных, которые потемнели за годы. Деревянные куда-то исчезли. Краснов поставил новый лоток на место старого и подумал, что новый лоток не влияет на качество деталей никак.

Потом начальство провело инструктаж показательной группы. Собрали шестерых в красном уголке, пришёл Фомин и ещё кто-то из заводского комитета по встречам — молодой, в галстуке, с блокнотом. Галстук объяснял, что разговаривать с иностранцами нужно только через переводчика, на вопросы отвечать коротко и по существу, не обсуждать ничего, что не касается непосредственно технологии, не задавать встречных вопросов без разрешения куратора.

Краснов сидел и слушал. Записывал мысленно: всё это означало, что разговор должен быть управляемым. Советская сторона хотела контролировать, что итальянцы увидят и услышат.

После инструктажа Фомин задержался, пока галстук ушёл. Посмотрел на показательную группу — не на всех, конкретно на Краснова.

— Вопросы? — спросил он, ни к кому особенно.

Краснов мог бы промолчать. Промолчали все остальные. Он не промолчал.

— Есть один, — сказал он. — Если итальянский инженер задаст технический вопрос и я знаю ответ — отвечать через переводчика или молчать?

Фомин смотрел на него секунду.

— Через переводчика, — сказал он. — Если вопрос технический и ответ по вашей специальности.

— Понял.

— Ещё вопросы?

Молчание.

— Работайте.

Краснов шёл к станку и думал: Фомин разрешил отвечать. Не случайно — он мог сказать «только через куратора» или «уточняйте у меня». Сказал «через переводчика, если по специальности». Это было конкретное разрешение конкретному человеку на конкретное действие. Фомин умный. Фомин видел, что у Краснова есть что-то, что может пригодиться, и дал ему возможность этим воспользоваться — в управляемых условиях, без риска для самого Фомина.

Это был не союз. Но это был не конфликт. Что-то среднее — рабочее равновесие, которое могло стать чем-то большим или остаться равновесием, зависело от того, как пройдёт визит.

За две недели до приезда делегации Климов из технологического отдела пришёл на участок. Молодой технолог — лет двадцать восемь, очки, быстрые движения — посмотрел замеры по СОЖ, поговорил с Красновым двадцать минут, покивал, сделал пометки в блокноте. Перед уходом сказал: «Обоснованно выглядит, я доложу Зайцеву». Краснов поблагодарил. Пробный прогон назначили на май — после визита итальянцев, чтобы не создавать лишних переменных в период подготовки. Это было разумно, Краснов согласился.

Рацпредложение двигалось. Медленно, в своём темпе — но двигалось.

В последнюю неделю перед визитом цех окончательно превратился в декорацию. Оборудование протёрли ветошью до блеска, стружку убрали из-под станков — не только в поддоны, вообще со всего пола, включая углы, куда обычно не добираются. Инструмент разложили на стеллажах красиво, по линейке. Кто-то даже повесил новый плакат по технике безопасности — рядом со старым, который выцвел, но не сняли.

Краснов смотрел на это и думал о чём-то, что впервые сформулировал для себя ясно: здесь не умеют различать форму и содержание. Форма — это как выглядит. Содержание — это как работает. Когда приходят проверяющие, улучшают форму. Содержание остаётся как было. Это системная ошибка, которая воспроизводит сама себя: форма убеждает проверяющих, что всё хорошо, проверяющие уходят, содержание продолжает работать плохо, никто не замечает, потому что следующая проверка снова будет встречена формой.

В Ингольштадте не было показательных групп. Аудиторы ходили куда хотели, смотрели на что хотели, разговаривали с кем хотели. Это было неприятно, но честно. Проблемы, которые находили, были реальными, их реально устраняли. Поэтому со временем проблем становилось меньше — не потому что их лучше прятали.

Краснов протёр свой станок — не потому что попросили, а потому что станок стоило протирать вне зависимости от итальянцев. Это он делал каждую смену.

Гаврилов проходил мимо, увидел.

— Ты всегда так? — спросил он.

— Да.

Мастер кивнул и пошёл дальше. Краснов не видел его лица в этот момент, но интонация была такая, какая бывает у людей, когда они видят что-то, что давно знали, но только сейчас называют словом.

Накануне визита вечером он сидел в комнате и думал об итальянцах. Не о том, как произвести впечатление — это была неправильная рамка. О том, как поговорить по-настоящему. Семь человек из Fiat — инженеры, как минимум часть из них. Люди, которые понимают производство. Если удастся разговорить хоть одного на технический разговор — это будет полезнее любого впечатления.

Он читал итальянские журналы уже несколько месяцев. Технический итальянский — числа, термины, схемы — он понимал. Разговорного не было. Но инженерный язык всегда наполовину технический: цифры не требуют перевода, схемы не требуют перевода, конкретный вопрос про конкретный процесс требует только переводчика и готовности обеих сторон говорить по делу.

Он думал: главное — не пытаться умничать. Главное — задать правильный вопрос. Или ответить на вопрос точнее, чем ожидают.

Колян за своим столом читал газету, изредка хмыкал над чем-то смешным. За окном был апрельский вечер — потеплело наконец, снег сошёл, деревья стояли в первой зелени. Завтра итальянцы.

Краснов закрыл глаза.

Думать не надо. Всё, что можно было подготовить, подготовлено. Дальше — смотреть, слушать, говорить, когда есть что сказать.