Глава 26

Брежнев умер в ноябре.

Краснов узнал об этом в обеденный перерыв — радио в столовой, торжественный голос диктора, та особая интонация, которую Краснов помнил из первой жизни и узнал сразу. Рабочие за столами переглянулись. Кто-то сказал тихо: «Вот оно». Кто-то промолчал. Молчание было другим — не равнодушным, не испуганным. Ждущим.

Краснов ел и думал: начинается. Андропов, потом Черненко, потом — Горбачёв. Три года нестабильности, потом другое время. Он знал это с точностью, которой не было ни у кого из сидевших в столовой.

После обеда он вернулся в кабинет. Работал. Детали шли, карты переписывались, рекламации падали. Смерть генсека не останавливала конвейер.

Это была, наверное, самая честная характеристика завода: он продолжал работать независимо от того, кто умер и кто пришёл. Заводу нужен был металл, инструмент, электричество и люди. Остальное — фон.

Савельев в те дни выглядел иначе.

Краснов видел его несколько раз в коридорах заводоуправления — парторг ходил быстро, с папками, говорил по телефону. Стандартная реакция партийного аппарата на смерть генсека: протокол, собрания, правильные слова. Савельев делал всё правильно — потому что умел и потому что верил. Краснов наблюдал и думал: этому человеку сейчас сложнее, чем нам. Мы продолжаем работать. Он продолжает верить — и при этом понимает, что что-то не так.

Андропов пришёл в декабре — Краснов помнил, что правил недолго, чуть больше года. Болел, умер. Краснов не торопил события, просто жил с этим знанием, как живут с хронической болью: привык, работает.

Савельев вызвал его в январе 1983-го.

Не по делу — это было видно сразу. Папок на столе не было, бумаг не было. Савельев сидел прямо, руки на столе, смотрел на Краснова без своего обычного оценивающего выражения. Иначе смотрел. Устало, что ли.

— Садись, Витя.

Краснов сел. Ждал.

— Я хочу спросить тебя кое-что, — сказал Савельев. — Не для протокола. Просто спросить.

— Спрашивай.

Савельев помолчал. Краснов видел, что он формулирует — не из осторожности, из желания спросить точно.

— Ты коммунист?

Краснов смотрел на него. Это был не вопрос про членство — они оба знали, что Краснов вступил в партию в 1980-м, это был формальный факт. Это был другой вопрос. Про убеждения.

Он молчал долго. Дольше, чем обычно.

Савельев не торопил.

— Я за завод, — сказал Краснов наконец.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ.

Савельев смотрел на него. Краснов выдержал взгляд — не вызывающе, спокойно. Это был его ответ, и он за ним стоял.

— Ты работаешь здесь шесть лет, — сказал Савельев. — Я наблюдаю тебя шесть лет. — Пауза. — Ты делаешь правильные вещи. Рекламации падают, карты переписываются, люди работают лучше. Это факты.

— Да.

— Но я не понимаю, зачем ты это делаешь. — Савельев сказал это не как обвинение. Как честное признание. — Не в смысле технологии — это понятно. В смысле — зачем тебе лично. Что ты получаешь.

Краснов думал о том, как ответить. Правда была слишком сложной. Правда была: он делает это потому что знает, что будет в 1991-м, и хочет, чтобы завод пришёл к этому моменту с чем-то настоящим. Но это нельзя сказать — ни Савельеву, ни кому-либо другому.

Была и другая правда, проще и честнее.

— Потому что плохая работа физически неприятна, — сказал Краснов. — Я токарь. Когда деталь выходит неправильно — это неприятно. Когда система производит брак — это неприятно. Я исправляю, потому что не могу не исправлять. Это не идеология. Это — профессия.

Савельев слушал.

— И всё? — спросил он.

— И всё.

Пауза. Длинная.

— Ты веришь в коммунизм? — спросил Савельев. Тихо, почти себе.

Краснов понял: это не вопрос к нему. Это вопрос, с которым Савельев ходит сам. Он просто произнёс его вслух — рядом с человеком, которому доверяет достаточно, чтобы произнести.

— Я верю в хорошую работу, — сказал Краснов так же тихо. — В то, что если делать правильно — становится лучше. Постепенно. Медленно. Но лучше.

Савельев смотрел на него.

— Это не то же самое, что коммунизм.

— Нет, — согласился Краснов. — Не то же самое.

Долгое молчание. За окном был январь, серый, ветреный. Где-то в коридоре прошли шаги, голоса, стихли.

— Иди, — сказал Савельев наконец.

Краснов встал. Пошёл к двери.

— Витя.

Остановился.

— Я буду тебя прикрывать, — сказал Савельев. Просто, как говорят о решении, которое уже принято. — Не потому что согласен. Потому что ты делаешь нужное дело и не мешаешь людям.

Краснов обернулся. Смотрел на Савельева.

— Спасибо, — сказал он.

Савельев кивнул. Повернулся к окну.

Краснов вышел.

Шёл по коридору и думал о том, что только что произошло. Савельев — человек с убеждениями, настоящими, не декоративными — только что сказал: я буду прикрывать человека, который не разделяет мои убеждения, потому что он делает нужное дело. Это было больше, чем Краснов ожидал. Это было, наверное, самым честным разговором за шесть лет на этом заводе.

Он думал о Савельеве весь этот день. Думал вечером, когда Андрей уже спал и они с Ритой сидели на кухне. Рита читала, Краснов молчал.

— Что-то случилось? — спросила она, не отрываясь от книги.

— Нет. Думаю.

— О работе?

— О человеке.

Рита подняла взгляд — коротко, с тем выражением, которое означало: необычно.

— Хорошем?

— Да, — сказал Краснов. — Хорошем.

Черненко умер в марте 1985-го — но это было потом. Пока шёл 1983-й год, потом 1984-й, и Савельев ходил по заводу и делал то, что делал всегда: следил за партийной жизнью, организовывал собрания, говорил правильные слова. Только теперь — Краснов видел — иногда задавал другие вопросы. Не «соответствует ли это линии» — «это работает?». Не всегда. Но чаще, чем раньше.

Это был небольшой сдвиг. В масштабах завода — незаметный. В масштабах человека — значительный.

Краснов думал иногда: таких людей, как Савельев, в советской системе было много. Люди, которые верили — не из карьеры, а по-настоящему — и которые видели, что что-то не сходится. Что обещанное не совпадает с происходящим. Одни реагировали цинизмом — переставали верить и делали вид. Другие реагировали упрямством — верили вопреки. Савельев реагировал по-третьему: продолжал верить и при этом искал, где реальность всё-таки совпадает с тем, во что верит. Краснов был одним из таких мест. Не идеологически — практически. Завод работал лучше. Это было реально.

Может быть, для Савельева этого было достаточно.