Глава 42

Первым ушёл Витя из механосборочного.

Краснов узнал от Рашидова — не сразу, через неделю после того, как Витя написал заявление. Рашидов упомянул мимоходом, в конце разговора про другое: «Да, ещё — Витя уволился. Открывает что-то с приятелем».

— Что открывает?

— Мастерская. Делать детали на заказ. — Рашидов пожал плечами. — Говорит, там в три раза больше платят.

Краснов кивнул.

— Сильный был?

— Хороший. Не лучший, но хороший. — Пауза. — Думаю, не последний.

Не последний. Краснов это знал. Закон о кооперативах вышел в мае, и уже к лету по Тольятти появились первые — маленькие, юркие, без советской иерархии и советских задержек. Они платили по рыночным ставкам, а не по тарифной сетке. Для тех, кто умел работать, это было очевидным выбором.

Он думал об этом долго. Не о Вите — о принципе. Что удерживает человека на заводе, если не деньги? Три вещи: интерес к работе, ощущение смысла, причастность к чему-то большему. Всё три — нематериальные. Все три — то, что он строил последние одиннадцать лет.

Посмотрим, достаточно ли.

В сентябре ушёл ещё один — из инструментального. В октябре двое из цеха пять. Не поток, но капля. Устойчивая капля.

Краснов собрал начальников цехов. Коротко — не совещание, разговор. Сказал честно: люди будут уходить, это нормально, это рынок. Задача не в том, чтобы запретить или обидеться. Задача в том, чтобы тех, кто остаётся, удерживать не замком, а интересом.

— Что значит — интересом? — спросил Верещагин. Скептически, как всегда.

— Значит — давать людям задачи, которые им важны. Показывать, что их работа имеет смысл. — Краснов смотрел на него. — У вас есть рабочие, которые работают двадцать лет и не знают, что происходит с их деталью дальше по конвейеру. Исправьте это.

— Это не их дело — что происходит дальше.

— Это именно их дело, — сказал Краснов. — Если человек не понимает, зачем он делает — он делает хуже. Или уходит туда, где понимает.

Верещагин молчал.

Рогов приехал в ноябре — снова без предупреждения, как обычно. Они сидели в кабинете Краснова, пили чай. За окном был ноябрь, серый.

— У нас хуже, — сказал Рогов. — Восемь человек за квартал. Из технологического отдела — трое.

— Технологи — это плохо.

— Знаю. — Он держал стакан двумя руками. — Ты как держишься?

— Меньше уходит. Не знаю точно почему.

— Догадываешься?

Краснов думал.

— У нас люди понимают, что делают. Мы объясняем — зачем, для кого, как влияет на конечный продукт. Хаус это предложил год назад. Я запустил программу в июне. — Пауза. — Может, поэтому.

Рогов смотрел на него.

— Пришли мне методику.

— Пришлю.

Они помолчали.

— Знаешь, что меня удивляет? — сказал Рогов. — Ты десять лет строил всё это. Карты, оплата, контроль, объяснение смысла. Как будто знал, что придёт рынок и нужно будет держать людей.

Краснов не ответил.

— Ты знал, — сказал Рогов. Не вопрос.

— Я думал вперёд, — сказал Краснов. — Стараюсь.

Рогов смотрел на него. Принял. Больше не спрашивал.

Петухов пришёл к нему в январе с пачкой бумаг и выражением человека, который три ночи не спал.

— Садись, — сказал Краснов.

Петухов сел. Положил бумаги на стол.

— Хозрасчёт начнётся с первого апреля, — сказал он. — Я пересчитал всё по новым правилам. — Пауза. — Там есть хорошее и плохое.

— Хорошее сначала.

— Хорошее: мы можем закупать инструмент напрямую. Минуя Москву. Быстрее, дешевле, нужное качество. — Петухов открыл папку. — Я составил список поставщиков — там немцы из Хаусового круга, и несколько финских. Лучше советских.

— Хорошо.

— Плохое: поставщики компонентов тоже переходят на рыночные отношения. Они будут поднимать цены. Резина, стекло, электрика — это мы не производим сами. — Он показал лист с цифрами. — Вот прогноз себестоимости на следующие два года. При текущих ценах на компонентах и при том, что мы не можем поднять цену автомобиля выше планового уровня — мы уходим в убыток к концу 1989-го.

Краснов смотрел на цифры.

— Насколько уверен в прогнозе?

— На восемьдесят процентов. Двадцать — неопределённость по темпу роста цен поставщиков.

— То есть ты уверен.

— Достаточно, чтобы готовиться.

Краснов откинулся. Думал.

— Что нужно?

— Три вещи. Первое: договориться с министерством о гибком ценообразовании. Второе: найти альтернативных поставщиков по ключевым компонентам. Третье: снизить производственные издержки там, где можем.

— Гибкое ценообразование — это политика. Не моё.

— Знаю. Это к Соколову. Но кто-то должен ему объяснить цифры.

— Я объясню. Второе и третье — ты занимаешься?

— Уже занимаюсь. Вот список поставщиков на замену. — Он протянул лист. — Часть из них — из переговоров, которые вы вели в Москве в прошлом году. Я проверил — готовы.

Краснов взял лист. Просмотрел.

— Хорошо. Делай.

Петухов встал.

— Геннадий Аркадьевич, — сказал Краснов.

— Да.

— Ты три ночи не спал?

Петухов посмотрел на него.

— Две, — сказал он. — Третью — немного.

— Спи. Завод никуда не денется.

— Завод нет. А вот цифры — денутся, если их не посчитать вовремя.

Он вышел.

Краснов смотрел на закрытую дверь. Думал о том, что Петухов — нормировщик, который пришёл к нему впервые в 1977-м с ошибкой в расчёте рацпредложения. Тогда Краснов был токарем с третьим разрядом. Теперь — технический директор. Петухов за это время стал тем, без кого завод просто не работает.

Соколов принял Краснова в тот же день — после того, как тот позвонил и сказал «важно». Краснов показал цифры Петухова. Соколов читал долго.

— Убыток к концу 89-го, — сказал он наконец.

— При текущей ценовой политике — да.

— Что нужно от меня?

— Разговор с министерством о гибком ценообразовании. Мы не можем продавать машину по плановой цене, если компоненты стоят по рыночной.

Соколов смотрел на него.

— Это сложный разговор.

— Знаю. Но его нужно начинать сейчас. Через два года — поздно.

Соколов кивнул.

— Я поговорю. Данные дай мне.

— У вас на столе, — сказал Краснов. — Петухов подготовил.

Соколов посмотрел на папку. Потом на Краснова.

— Ты всегда готовишься заранее.

— Стараюсь.

К апрелю завод вошёл в хозрасчёт. Это было как шаг с твёрдой почвы на лёд — не провалился, но под ногами стало иначе. Некоторые вещи, которые раньше были автоматическими — поставки, финансирование, — теперь требовали переговоров и решений. Это было больше свободы и больше неопределённости одновременно.

Краснов работал в этом темпе — быстрее, острее. Это нравилось ему больше, чем он ожидал.