Глава 43

Москва в апреле 1989-го была другой.

Краснов приехал на три дня — переговоры с шестью компаниями. Он сидел за столами напротив немцев, финнов, одного японца — представители компонентных производителей, которые хотели выйти на советский рынок, пока окно открыто.

Это было необычное положение: раньше советская сторона всегда была в позиции просящего. Теперь — нет. У ВАЗа были деньги, был объём, был реальный спрос на компоненты. Краснов знал, что хочет, и говорил об этом прямо.

С немцами из Bosch он говорил по-немецки — переводчик сидел рядом и почти не работал. Представитель Bosch — Майер, шестьдесят лет, сухой, внимательный — смотрел на него в конце встречи с тем же выражением, что Хаус год назад.

— Вы не похожи на советского переговорщика, — сказал Майер.

— А на кого похож?

Майер думал.

— На инженера, который знает, что хочет, и знает, сколько это стоит.

— Именно, — сказал Краснов.

Они подписали предварительное соглашение о поставке электронных систем зажигания. Первая партия — в 1990-м. Условия были хорошие: не потому что Краснов умел торговаться, а потому что Майер видел — перед ним человек, который понимает технику и не будет платить за лишнее.

Вечером первого дня он ужинал один в гостиничном ресторане. Москва за окном жила своей жизнью — активной, громкой. По телевизору что-то говорили про выборы народных депутатов. Краснов слушал краем, ел.

Он думал о том, что переговоры шли правильно. Три предварительных соглашения за день. Компонентщики хотели выйти на рынок, а рынок в 1989-м советском — это был ВАЗ. Другого такого объёма не было.

Это было временное преимущество, которое нужно было использовать быстро. Через два года — 1991-й. Потом всё станет другим, и переговорные позиции изменятся.

Звонок Рашидова застал его уже в номере.

— Виктор Семёнович, — сказал Рашидов. — Тут Серёга.

— Что с ним?

— Он уходит.

Краснов помолчал.

— Куда?

— Кооператив. С Лёшей из инструментального. Говорит — там в два раза больше платят, и работать интереснее. Свобода.

Краснов думал.

— Он объяснил почему?

— Говорит — скучно. Хочет сам решать, что делать.

— Понятно. — Пауза. — Николай Петрович, вы пробовали отговорить?

— Пробовал. Он сказал — это решено.

— Хорошо, — сказал Краснов. — Пусть идёт.

— Вы уверены?

— Да. — Краснов смотрел в окно на московские огни. — Серёга прав. Ему там будет лучше. — Пауза. — Попрощайтесь с ним от меня. Хорошо.

— Хорошо.

Краснов положил трубку.

Серёга уходил. Это было честным. Серёга десять лет работал на заводе, вырос из рабочего в куратора программы, научил других. Теперь хотел дальше и иначе. Это было правильное желание.

Потеря — да. Но правильная.

Краснов думал о том, что система работает, когда работает без конкретного человека. Серёга уйдёт, но то, что он передал другим — останется. Методика, стандарт, привычка смотреть на деталь правильно. Это уже не в одном человеке — в цеху.

Он лёг. Смотрел в потолок московской гостиницы.

Завтра ещё три встречи. Потом — домой, в Тольятти, где Андрей девятый год и рисует что-то в школьной тетради. Где Рита ждёт — не в смысле беспокоится, просто ждёт. Где завод работает в три смены без Серёги, потому что так должно быть.

Всё шло.

В сентябре Краснов заметил, что Савельева нет.

Не сразу — сначала просто не видел его несколько дней, потом неделю. Спросил у секретарши заводоуправления. Та сказала: Владимир Александрович взял отпуск. Краснов кивнул. Потом — ещё через неделю — спросил снова. Секретарша помялась: «Он, кажется, не вернётся».

Краснов поехал к нему домой. Не потому что так полагалось — просто поехал.

Савельев открыл дверь в домашней одежде — свитер, тапочки. Без пиджака, без папки. Первый раз за двенадцать лет Краснов видел его без папки.

— Заходи, — сказал Савельев.

Они сидели на кухне. Савельев сделал чай — сам, без лишних слов. Поставил на стол. Сел напротив.

— Ушёл, — сказал он.

— Я слышал.

— Официально — по состоянию здоровья. — Савельев смотрел на стакан. — Неофициально — не могу больше.

— Что не можете?

Савельев помолчал.

— Я всю жизнь думал, что говорить правду — это значит верить. — Он говорил медленно, как человек, который подбирает слова для того, что давно думал, но не произносил. — Гласность дала нам правду. Много правды. Больше, чем я ожидал. — Пауза. — И я понял, что правда сама по себе — это не то, во что я верил. Я верил в то, что после правды — что-то строится. А это не так.

— Что вы имеете в виду?

— Говорим правду. Признаём ошибки. Обсуждаем. — Он наконец посмотрел на Краснова. — А потом? Ничего не меняется. Или меняется не так. Или слишком быстро — и не в ту сторону.

Краснов молчал.

— Чернобыль, — сказал Савельев. — Я думал — это урок. Система исправится. Потом Афганистан начали говорить вслух — я думал, тоже урок. Потом кооперативы, хозрасчёт — хорошо, думаю, движется. А потом смотрю — куда движется? Непонятно. — Он взял стакан. — Я устал не понимать, куда движется.

— Владимир Александрович, — сказал Краснов осторожно. — Вы сделали правильные вещи. Это не пропало.

— Я знаю, — сказал Савельев. — Ты мне это говорил уже. — Пауза. — Это правда. Просто мне от этого не легче.

Они сидели молча. Чай остывал.

— Ты знаешь, куда движется? — спросил Савельев.

Краснов смотрел на него. Честный ответ требовал либо правды, которую нельзя сказать, либо лжи. Он выбрал третье.

— Я знаю, что нужно делать сейчас. Этого достаточно.

Савельев смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Ты всегда так. Знаешь, что нужно делать, и делаешь. Не думаешь, куда это ведёт.

— Думаю, — сказал Краснов. — Просто не говорю вслух.

Савельев усмехнулся — первый раз за весь разговор.

— Витя, — сказал он. — Ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Краснов не ответил.

— Это не обвинение, — сказал Савельев. — Это констатация. — Он встал. — Спасибо, что приехал.

Краснов встал тоже.

— Если нужно что-то — звоните.

— Знаю. — Пауза. — Не нужно. Но знаю.

Краснов вышел.

Шёл к машине и думал о фразе Савельева: «Ты не тот, за кого себя выдаёшь». Рита сказала то же самое в сентябре прошлого года. Двое людей, которые знали его дольше и ближе других — оба пришли к одному.

Он не мог объяснить. Никогда не сможет. Но они принимали это, каждый по-своему. Савельев — как констатацию, Рита — как что-то, что можно принять без объяснений.

Этого было достаточно.