Глава 44

Берлинская стена упала девятого ноября.

Краснов узнал вечером — радио, короткая новость, которую диктор читал осторожно, как читают что-то, смысл чего ещё не вполне понятен самому диктору. Краснов слушал стоя, посреди гостиной. Рита подняла голову от книги.

— Что?

— Стена, — сказал он. — В Берлине.

Рита молчала секунду.

— Это хорошо?

Краснов думал.

— Для них — хорошо.

Он сел. Смотрел в окно — за окном был Тольятти, ноябрь, темно. Никакого Берлина. Но там, за тысячами километров, люди шли через пропускные пункты, которые ещё вчера были заперты.

Он думал об Ингольштадте. О заводе Audi, который в той жизни был его заводом. О Курте и Дитере — они живы сейчас, молоды, работают на том же заводе. Они видят сегодня то, о чём не знали, что увидят.

Германия объединится. Он знал это — знал дату, знал год. До этого ещё меньше года. Потом — Договор об объединении, новая страна, Ингольштадт в объединённой Германии.

Та жизнь, которой не было в этой, стала другой. Это было странное ощущение — как смотреть на фотографию места, где ты никогда не был, но почему-то узнаёшь.

Андрей вышел из своей комнаты — девять лет, в пижаме, зевал.

— Что случилось?

— В Германии большие события, — сказал Краснов.

— Хорошие?

— Да.

— Ладно, — сказал Андрей и пошёл обратно.

Рита смотрела на Краснова.

— Ты думаешь о Германии, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Ты там никогда не был.

— Нет.

Это была правда — в этой жизни, в этом теле. Краснов никогда не был в Германии. Виктор Краснов, родившийся в Тольятти в 1951-м, уехавший в 1991-м — он уедет. Но пока — нет.

— Откуда ты столько о ней знаешь? — спросила Рита тихо.

— Читал. Журналы, книги. — Пауза. — Немецкая промышленная литература.

Рита смотрела на него. Потом кивнула — тем кивком, который означал: я принимаю это, не потому что верю полностью, а потому что решила принять.

Хаус позвонил на следующий день. Из Штутгарта.

— Вы слышали, — сказал он по-немецки.

— Слышал.

— Всё меняется. Для нас — большие изменения. — Пауза. — Для вас — тоже, наверное.

— Наверное, — сказал Краснов.

— Наш контракт — в силе.

— Я знаю. Спасибо.

— Краснов, — сказал Хаус. — Я хотел сказать ещё одно.

— Да.

— Вы построили что-то настоящее. На вашем заводе. Что бы ни случилось дальше — это останется.

Краснов молчал секунду.

— Спасибо, — сказал он.

— Gut, — сказал Хаус. И положил трубку.

Краснов сидел с трубкой в руке. Потом положил.

Он открыл тетрадь. Написал: «9 ноября 1989. Берлинская стена. Хаус: это останется. Два года».

Закрыл тетрадь.

Соколов позвонил в январе.

Краснов поднял трубку — восемь утра, раньше обычного.

— Краснов. Зайди.

Он зашёл через десять минут. Соколов сидел у окна — не за столом, у окна, на стуле. Смотрел во двор. Когда Краснов вошёл, обернулся.

— Садись, — сказал он.

Краснов сел.

— Я ухожу, — сказал Соколов. — Апрель. По здоровью, официально. Но и по другому тоже. — Он помолчал. — Мне семьдесят два. Завод нужен другой человек для другого времени.

Краснов молчал.

— Совет предлагает тебя, — сказал Соколов. — Директора.

— Я технический директор.

— Это разные должности. — Соколов смотрел на него. — Ты это знаешь. Технический директор думает о производстве. Директор думает о заводе. Это больше.

— Я думаю о заводе, — сказал Краснов.

— Я знаю. Поэтому — ты.

Краснов смотрел на него. Соколов смотрел в ответ — спокойно, без торжественности. Просто два человека, которые восемь лет работали в одном здании и за это время поняли друг друга.

— Условия? — спросил Краснов.

— Какие хочешь.

— Климов — независимый, как сейчас. Петухов — остаётся.

— Само собой.

— Программа обучения — продолжается.

— Да.

— Переговоры с западными поставщиками — я веду сам. Без министерства.

Соколов смотрел на него.

— Это сложно согласовать.

— Я знаю. Но это важно.

Соколов думал секунду.

— Попробуй. Не обещаю, что получится.

— Хорошо.

— Больше условий?

— Нет.

Соколов встал. Протянул руку.

— Ты правильный человек для этого времени, — сказал он.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ты не боишься. И потому что думаешь вперёд. Дальше, чем остальные.

Краснов пожал руку.

— Я постараюсь.

— Я знаю. — Соколов отпустил руку. — Завод хороший. Ты его сделал лучше. Не дай ему стать хуже.

В тот же день — вечером, уже дома — он сидел за столом долго. Андрей делал уроки в соседней комнате. Рита готовила на кухне. Обычный вечер.

В апреле он станет директором. Это значит — полтора года до 1991-го. Потом — приватизация, совет директоров, ваучеры, люди, которые купят акции и захотят быстрых денег. Это будет другая борьба, не техническая — политическая, в смысле власти и денег.

Он думал о том, что не умеет этого. Умеет строить производство. Умеет разговаривать с инженерами и рабочими. Умеет читать данные. Не умеет — играть в игры советов директоров и акционеров.

Придётся научиться. Или найти людей, которые умеют, и держать их рядом.

Рита вошла. Поставила перед ним чашку.

— Ты думаешь.

— Да.

— О чём?

— О том, что буду директором.

Рита смотрела на него.

— Ты этого хотел?

— Мне это нужно, — сказал он.

Рита кивнула. Взяла свою чашку. Стояла рядом, смотрела в окно.

— Витя, — сказала она.

— Да.

— Ты справишься.

Она ушла обратно на кухню. Краснов смотрел в окно.

За окном был январь 1990-го. Завод в трёх кварталах работал в три смены. Соколов сказал «ты правильный человек для этого времени». Хаус сказал «это останется». Рита сказала «ты справишься».

Этого было достаточно.