Глава 27

— Ты сегодня выглядишь очень усталой, дорогая, — говорит за завтраком Талия, внимательно разглядывая меня.

— Да… я плохо спала, — краснею, потому что Кадир, разделивший с нами эту трапезу, смотрит на меня с насмешкой. Чем смущает еще больше! Ну неужели ему обязательно быть таким притягательным? Он убивает меня своим обаянием, разрушает все мои защитные стены. Мне страшно от того, что понимаю — скоро я останусь перед ним абсолютно беззащитной. Уже сейчас сердце трепещет при одном только взгляде на этого мужчину…

И бесполезно напоминать себе, что мое приключение временно, что я лишь прихоть…

— Ты поедешь сегодня к отцу? Я могу подвезти, — предлагает шейх.

— О, я тоже очень хотела бы познакомиться с твоим отцом, — говорит Талия. — Но Нафиса устроила мне тяжелую ночь, она видимо перекупалась, ей было нехорошо… Спасибо огромное, шейх Эль Дин, за врача, которого вы прислали к нам утром.

Смотрю на Кадира с огромным удивлением. О да, он очень рано встал, я еще спала. Но не думала, что занимался тем, что помогал моим гостям. Внутри словно затрепетало что-то. Защекотало в горле…

— Я поеду, да. Позволь только загляну к Нафисе, — отвожу взгляд от шейха, пытаясь скрыть свои эмоции.

— Она спит, — вмешивается Талия. — Не волнуйся, все уже хорошо. Надеюсь мы с Нафисой сможем поехать с тобой завтра…

***

— Я заеду через два часа за тобой, прогуляемся по городу, сходим в мой любимый ресторан, — говорит Кадир, когда его джип останавливается возле больницы. — Передавай отцу пожелания скорейшего выздоровления. Скоро он сможет приехать во дворец.

— Спасибо.

Он не касается меня, не целует — это не принято здесь. Но смотрит взглядом любовника, таким глубоким, проникающим под кожу, заставляя меня трепетать.

Захожу к отцу в палату, но его нет — ушел на процедуры. Хожу из угла в угол, думая, что же делать. Как решиться привести сюда Талию? Сейчас мне идея кажется ужасной. О чем я вообще думала, когда планировала такое?

О том, что если буду задавать прямые вопросы, отец уйдёт от них. Он все больше демонстрировал какие-то провалы в памяти и очень странные смены настроения. Поэтому спрашивать его далёком прошлом, почти не имело смысла. Он пугался в датах… Поэтому я видела единственный вариант: увидеть этих двоих рядом, понять в чем заключается правда. Так странно, я ещё ни в чем не была уверена, но уже считала Талию своей матерью. Наверное, это была потребность в чьей-то поддержке, в женском тепле и сострадании которого я была лишена так долго. Талия дала мне все это. Но сейчас я почти готова отступить. Все и так налаживает. Папу скоро выпишут. Он приедет во дворец и там встретится с Талией…

— Привет дочка. Ты сегодня припозднилась. Думал не придешь. Думал совсем старика забыла, — ворчливо произносит отец, заходя в палату.

Смотрю на него, и понимаю, что уже не смогу рассчитывать, как раньше, верить в его силу. Произошедшее сломило его, он стал совершенно другим, часто уходил от прямых вопросов и заискивал перед шейхом. Словно понимал свою зависимость от Эль Дина. Папа превратился в слабака, его характер становился все более неприятным, но я говорила себе, что теперь мой черёд, как дочери, заботиться о нём и защищать его.

В этот момент говорю себе, что не буду сталкивать его с Талией. Пожертвую собой, своей жаждой правды. Эта женщина и так мне родная. Но если она моя мать… это разобьет мои отношения с отцом вдребезги.

Стоит мне так подумать, как за дверью раздаются голоса, слышу знакомую интонацию. Замираю. В голове мелькает тысячи вариантов действий, все идиотские, но пошевелиться все равно не могу.

— Простите ради Аллаха, Виталия, дорогая… Меня на машине за лекарствами привезли…

И я решила тебя найти… Талия возникает на пороге, ее голос вдруг резко обрывается. Она выглядит потрясенной. Проследив за ее взглядом, понимаю, что она смотрит на отца. Впрочем, мне уже в ту секунду, когда она замолкает все становится ясным.

Не свожу взгляда с папиного лица, он заметно бледнеет, выражение испуга застывает словно каменная маска. В палате виснет длинная пауза, по моим щекам текут слезы.

Я так любила отца, верила ему, он всегда был для меня самым важным человеком в жизни, но как простить, что он своими руками лишил меня другого, не менее важного человека. Уверил что мама умерла. Заставил безумно страдать, познать боль потери так рано…

— Николай… — голос Талии скрипучий, как у старухи. Она закрывает глаза, и я бросаюсь к ней, чувствуя, что она сейчас упадет.

— Боже… Боже мой… — бормочет Талия. Забыв о том, что сменила веру. — Моя дочь… Моя дочь… Она моя дочь, Николай? Моя Ника? Ты… Чудовище… Я…

— Талия, пожалуйста, давай выйдем. Поговорим снаружи. Мне очень жаль, — чувствую себя абсолютно беспомощной. Лицо отца сереет, я не знаю, к кому бросаться. Он оседает на постель, не произнося ни слова. Я чувствую себя чудовищем. Если кому-то из них сейчас станет плохо, никогда себя не прощу.

— Как ты посмела вернуться? Ты… тварь неблагодарная! Как посмела, Татьяна? Как? Как ты посмела? — начинает вдруг кричать отец.

Он вскакивает с кровати с неожиданной прытью, отталкивает меня в сторону, я едва не падаю, успеваю сохранить равновесие в последнюю секунду. Когда снова оказываюсь рядом, руки отца стискивают шею Талии… Татьяны. Именно так звали мою мамочку, которую я оплакивала столько лет.

— Папа, хватит, прекрати! — пытаюсь отцепить его руки, но в нем будто проснулась невероятная сила, вижу, как сереет лицо Талии, начинаю кричать, срывая голос, орать, визжать. Толкать отца, царапать его плечи.

Я и сама на грани обморока, мне безумно страшно за Талию, отец явно не в себе. Когда в палату вбегает врач, медсестра и еще какой-то мужчина, я уже почти отключаюсь. Кто-то из них ловит меня. Вокруг шум, крики, вбегают еще люди.

— Мамочка… Как моя мамочка? — спрашиваю слабым голосом, вдруг осознав, что я уже в другой палате.

- Все хорошо.

— Девочка моя, — вдруг позади раздается голос.

Резко сажусь и оборачиваюсь. На другой кровати лежит Талия, под капельницей.

— Что с тобой? Почему тебя положили под капельницу?

— Сахар упал. У меня диабет, ничего страшного. Это давно у меня. Научилась справляться. А тут такое… потрясение.

Соскакиваю с кровати, подбегаю к Талии и падаю возле нее на колени.

— Прости меня… Я ужасно поступила, знаю.

— Как ты поступила, милая?

— Устроила эту встречу.

— Я же сама приехала. Меня привез твой водитель, Захер. Сказал, что тут лучшая аптека. Я сама решила заглянуть. Не вини себя, дочка. О Аллах всемогущий, какое сладкое слово. Нафиса… она же с ума сойдет от радости. Я и сама кажется… немного тронулась от счастья. Моя потерянная, годами оплакиваемая дочь. Даже имя сменил, шепчет одними губами Талия, закрывая глаза, чтобы спрятать слезы. Но они все равно текут из уголков глаз, по щекам, прячась в подушке.

— Умоляю, не надо. Не плачь, мамочка.

— Как я мечтала об этом. Не смея надеяться. Ты такая великодушная. Такая красивая. Я сразу как увидела тебя, почувствовала, как сердце защемило. Но думала это потому что ты Нафисе жизнь спасла… Я думала об этом. О том, как хорошо, если бы именно ты моей дочкой оказалась… Но это было как мечта. Недоступная…

— Мне надо узнать, как там отец… Я должна поговорить с ним. Задать вопросы.

— Не надо, милая. Не сейчас. Не рви душу, — останавливает меня Талия.

— Если все так, как ты рассказала… он обрек меня… нас… на страдания и одиночество. Я должна спросить его об этом. Должна! Я не могу оставить это как есть…

Талия продолжает меня уговаривать, но уже не может остановить. В груди горит, душит обида. Я должна, должна спросить папу, ради чего он поступил так. Даже если моя мать была бы последней шлюхой, и у него были бы причины вышвырнуть ее, он не имел право лишать меня матери. Какой бы она ни была.

Забегаю в палату отца. Он сидит на кровати, в полном одиночестве, выглядя потерянным. Первая мысль — он чувствует себя лучше нас с Талией. Как и говорил доктор, стресс не причинил ему вреда. И меня это радует. Я не желаю отцу зла. Но в данную минуту не понимаю, смогу ли хоть когда-нибудь его простить.

— Как ты мог? — произношу тихо, потому что говорить больно, горло стискивает спазм.

— Ты не поймешь меня, Виталия, будь все проклято… Я только прошу, чтобы ты вспомнила, кто тебя вырастил. Кто покупал лекарства, когда ты болела. Кто гулял с тобой. Завтракал с тобой…

— Ты даже имя мне сменил? — перебиваю его. — Я этого не помню…

— Не верь этой женщине. Держись от нее подальше.

— Почему? Она убийца? Психопатка? Разве ты не понимаешь, что я наконец-то стала целой? Все эти годы я мучилась вопросами, страдала от того что внутри меня не хватало куска души, была пустота! Огромный, значимый, бесценный кусок души, ты его у меня отнял… Еще заменил суррогатом под конец! Привел в дом мачеху и… Помнишь свою речь на вашей свадьбе? Боже, она же верх лицемерия! Столько пафосных слов о материнстве! О добре… Это ты чудовище, папа.

— Эта женщина разрушила мою жизнь! Ты хоть представляешь, что я пережил? — вскакивает и начинает нервно ходить по палате.

— А ты ни разу не задался вопросом, что пережила она?

— Задавался! Миллионы раз! Она гуляла! Шлялась, развратничала!

— Даже если бы это было так… ты не имел права лишать меня матери. Которая на самом деле не бросала меня, не отказывалась. Которая всегда меня помнила.

— Как ты нашла ее? Это подонок шейх? Это он устроил? Так заманил? Тот, кто тебя купил, сделал игрушкой! Нашла кому верить!

— Но ты ведь тоже играл в меня, папа, — парирую горько. — Ты не думал о моих чувствах. Ты упивался своей болью. И сделал меня средством мести. Ты наказал маму… но не подумал, что так наказываешь меня.

— Я дал тебе все…

— И я в ответ не стану поступать как ты. Не выкину тебя, потому что ты оступился. Ты мой отец, навсегда им останешься. Но я не поеду никуда отсюда. Останусь с мамой, буду наверстывать упущенное время.

— Ты обезумела? Остаться по доброй воле среди варваров?

— Эти варвары дали ей то, что ты отнял. Семью. Кров. У меня есть младшая сестра. Она прекрасна…

— Уходи, Виталия, — с болью произносит отец. — Я не хочу слушать все это. Мне слишком больно… Поговорим позже.

***

Выхожу из палаты отца, снова чувствуя слабость в ногах. Да что со мной такое, я никогда не была склонна к обморокам. Перед глазами начинает плыть, и я опираюсь на стену, стараясь дышать глубоко, чтобы прогнать дурноту.

— Виталия? — знакомый голос заставляет поднять голову. Ко мне идет Кадир.

Он приближается вплотную, меня окутывает его аромат, тонкий и дурманящий, Кадир кладет руки мне на плечи. Цепенею от неожиданности. Он никогда не касался меня на людях.

— Все в порядке? Ты выглядишь странно… Дрожишь…

Меня и правда потряхивает, не знаю что ответить. Сказать, что все в порядке? Не могу себя заставить произнести это.

— Пошли.

Взяв меня под локоть, отводит в машину. Продолжаю пребывать в оцепенении, на всем пути до дворца. У меня нет сил сейчас рассказывать шейху правду, обнажать душу, снова ковырять рану. Я хочу забыть обо всем.

Он отводит меня в комнату. Сразу иду в ванну. Хочу смыть с себя тяжесть сегодняшнего дня.

Удивительно, но Кадир ведет себя так, словно хорошо понимает мое состояние. Он не пытается разговорить меня. Ведет себя спокойно, не требует объяснений…

Провожу в ванной около часа, становится немного легче, по крайней мере физически. Душевное опустошение остается. Выйдя из ванной сталкиваюсь с шейхом, стоящим под дверью. Он хотел зайти ко мне? Только сейчас с удивлением отмечаю, что не запиралась. Привыкла… быть доступной? Или настолько занята своими мыслями?

— Ты в порядке? — вопрос удивляет меня непривычной заботой.

Киваю.

А потом делаю шаг к шейху. Интуитивно чувствую, что этот мужчина способен сейчас унять мою боль. Сама не понимаю, как решилась сделать шаг ему навстречу, положить руки на сильные плечи. Поднявшись на цыпочки, тянусь к его губам… По сильному телу пробегает дрожь, а потом крупные руки сжимают мою талию, приподнимая чуть выше. Губы шейха сминают мой рот в жадном поцелуе.

Только сейчас отмечаю, что Кадир полностью одет, на нем привычный дорогой классический деловой костюм темно-синего цвета, галстук, я же — мокрая, в одном полотенце, которое едва держится на мне.

Поцелуи становятся все крепче, это переходит во что‑то горячее и бесконтрольное, но самое удивительное, что внутри у меня все трепещет от желания. Я хочу его и не могу это изменить.

Открываю рот чуть шире. Касаюсь языка шейха своим, играю с ним, вспоминая как это делал он сам, чуть втягиваю губами. Объятия становятся крепче, поцелуй — жестче, отчаянней. Мир вокруг полыхает, в этот момент чувствую, что полотенце сползает с меня, отчего испуганно дергаюсь.

Это скорее рефлекс. Страха нет. Есть только некий диссонанс.

Потому что Кадир в костюме, полностью одет.

Я — голая.

Этот контраст… еще больше возбуждает. Завожу ладони под пиджак, снимаю его с Кадира. Выдергиваю белоснежную рубашку из брюк, дрожащими руками путаюсь в пуговицах. Одурманенно моргаю, смотря на покрытую черными волосами мускулистую грудь. Цепляюсь пальцами за петли на поясе брюк, завороженно смотря как шейх раздвигает рубашку и тянет вниз. Задерживаю дыхание, оттого что Кадир разглядывает мое тело еще более жадно чем я — его, синие глаза впиваются в каждый изгиб, горят напряженным огнем, изучая мои груди, талию и бедра, вызывая прилив жаркой волны, захлестывающей меня с головой.

Подушечками пальцев шейх касается тугих вершин сосков, затвердевших, чувствительных. Вздрогнув, обеими руками проводит сверху вниз, до впадины пупка.

Тихо выругавшись, резко обнимает, потом сквозь стиснутые зубы втягивает воздух, оттягивая мою голову назад, за волосы.

— Ты решила поиграть, девочка? Что с тобой?

— Ничего. Я хочу тебя.

Глаза Кадира сужаются, в них вспыхивает темнота, он снова набрасывается на мои губы. Не отдаю себе отчета, почему так веду себя. Сама не понимаю. Наверное, спрятаться хочу, забыться. Секс как обезболивающее, с тем, кто сам отлично знает толк в боли.

Но и в наслаждении тоже.

Кадир ласкает мои губы все настойчивее.

Но я хочу другого.

Снова кладу руки на талию шейха, расстегиваю пояс брюк, ширинку, спускаю их, оказываясь на коленях.

Меня ведет какое-то оглушительное отчаяние.

Смотрю с низу вверх. Шейх дышит тяжело, рвано, и я впервые понимаю, что означает слово власть.

Стоя на коленях я владею им…

Помогаю избавиться от ботинок, носков, он переступает через брюки, а потом и через дорогой шелк черных боксеров. Возле моего лица покачивается возбужденный эрегированный член, готовый к соитию. Поднимаю глаза выше. Дорожка темных волос, окружающая пупок, спускается ниже.

Шейх весь состоит из твердых мышц и гладкой загорелой кожи.

Бронзовый, огромный, горячий, прекрасно сложенный.

Провожу губами по животу, ладонями по ногам, вниз, затем обратно вверх.

Трогая. Лаская. Легкие прикосновения, удовлетворение любопытства.

Он позволяет. Не двигается. Я хочу свести его с ума. Это будет моей местью. Моим контролем. Отстранившись, снова поднимаю лицо вверх. Смотрю на подернутые дымкой желания глаза и вздымающуюся от неровного дыхания грудь.

Шейх — олицетворение контролируемого желания.

Обхватываю рукой возбужденный пенис, медленно двигая ладонью вверх и вниз по горячему стволу. Приоткрыв рот провожу языком по члену, по головке.

Слушая в ответ рычание.

Провожу языком вверх и вниз по всей длине органа. Снова удивляясь собственной смелости, решимости.

Я же не умею… Не смогу. Да и во рту он не поместится…

Но едва отстраняюсь как рука шейха уверенно подталкивает меня обратно к члену. Запустив пальцы в мои волосы, Кадир убирает несколько прядей, налезших на лицо.

— Открой рот, — голос неузнаваемо низкий. Делаю что он велит. Меня потряхивает, низ живота наливается тяжестью, кожа покрывается пупырышками. Мне страшно, но страх возбуждает.

Приподняв член, вводит мне в рот. Одной рукой держа за волосы, а другой гладя по щеке и подбородку. Осторожно. Все глубже и глубже. Ноздри заполняются его запахом, рот — его вкусом. Шейх двигается осторожно, но вместе с тем неумолимо.

— Расслабь горло. Вот так. А теперь соси, — приказывает, проталкивая член еще глубже.

Закрываю глаза, пытаюсь сделать как он велел. Тяжело. Порочно… Хочется отстраниться, из глаз текут слезы. Рефлекторно. Потому что несмотря на страх и новизну всего что происходит… мне нравится.

Когда чувствую, что мощная струя ударяет в горло и рот начинает наполняться спермой, инстинктивно дергаюсь, но шейх не позволяет отстраниться. Рука фиксирует мою голову, не остается ничего другого как проглотить. Вкус непривычный, но нельзя сказать, что неприятный. Палец шейха проходится по моим губам, вытирая остатки.