Глава двадцатая: Хентай

Выйти, как говорится, на конечного «бенефициара» моих проблем с отелями оказалось делом ровно одного дня. Обычная стандартная схема запросов от солидных органов, проверка «ниточек» и денежных потоков. Всем этим, конечно, занимаюсь не я, а специально заточенный под такие задачи штат. В него входит даже парочка журналистов — наших и американских — которым, как известно, дают больше инфы (даже если не под запись).

Но когда в профессионально запутанных схемах всплывает название «Geldman Capital», я все-таки немного охуеваю. На пару минут.

Потому что Лёва, сука, Гельдман — это огромная жирная и неуправляемая куча настолько грязного бабла, что я не удивлюсь, если однажды там всплывет даже какая-то максимально отбитая нелегальная порнуха.

И все это счастье — мне на голову.

Конечно, блядь, прекрасно зная, куда лезет и к кому. Потому что я, в отличие от Лёвы, играю открыто и своих теневых инвесторов за разными хитросделанными схемами не прячу.

Останавливаюсь около казино «Grand Mirage» — его детище, его личный цирк, где Гельдман дергает за ниточки. За фасадом легального бизнеса — целая сеть серых схем: обнал, фиктивные компании, подставные лица. Лёва контролирует здесь все — от охраны на входе до последнего азартного мажора, сливающего деньги за рулеткой. Я прекрасно помню, как работает все это дерьмо, а вот Лёва, по ходу, начал об этом забывать.

Придется напомнить.

Я выхожу, поправляю рукава пиджака и направляюсь к дверям.

Внутри тепло и пахнет деньгами. Охрана у входа сразу меня «ведет», напрягается. Я здесь не просто гость, которого можно пустить дальше.

— Вадим Александрович, — один из них делает шаг вперед, преграждая дорогу, но без явной агрессии. — Лев Борисович вас ждет.

Конечно, ждет. Он всегда что-то знает раньше, чем должен. Меня это не удивляет, но слегка раздражает. Не люблю играть вслепую, а Гельдман как раз только так и играет. Чертовски хорошо, нужно отдать ему должное, раз до сих пор не присел и не сдох. Поэтому я приехал без предупреждения, прекрасно отдавая себе отчет в том, что в данный момент Гельдман меня опережает — на шаг или на два, не суть важно. В данном вопросе нет смысла продолжать играть «в темную».

Мы идем через основной зал. Глаза привыкли к полумраку, к вспышкам света над игровыми столами. Здесь всегда одно и то же — азарт, деньги, скучающие богачи и охотящиеся женщины.

Я не замедляю шаг, не смотрю по сторонам. Я пришел сюда не за этим.

Дверь в закрытую ВИП-зону открывает совсем другой мир. Без суеты и без толпы. Здесь все слишком спокойно и подчеркнуто роскошно. И в центре этого мира — Лёва, сука, Гельдман.

Он ждет меня, развалившись в кресле, как всегда, со стаканом виски в руке и с рожей человека, который понимает собственную безнаказанность. И улыбается так, будто мы старые приятели, встретившиеся в дорогом клубе, чтобы попиздеть о прошлом, когда трава была зеленее, а «кролики» — жирнее.

— Вадик, дорогой мой человек, — тянет Гельдман, чуть подаваясь вперед, — ну вот зачем этот пафосный налет? Зашел бы нормально, по-человечески, после звонка, я бы тебе цыганский табор на входе организовал, девочек всяких, голых и длинноногих.

Я не отвечаю и вообще никак не реагирую. Просто присаживаюсь в кресло напротив, закидываю ногу на ногу и выдерживаю паузу.

— Как дела идут, Вадик? Выпить не предлагаю, ты у нас трезвенник.

— Да я бы с тобой в одном поле срать не сяду, не то, что бухать в одной комнате, — лыблюсь совершенно беззлобно, но абсолютно спокойно и без трагического надрыва.

У нас с этим «кадром» такая общая история, что я от нее лет десять отмывался. Серной кислотой.

— Взрослый вроде стал, заматерел, а хорошие манеры так и не выучил, — журит Лёва, но тоже без обиды. — Приходишь без приглашения, старшим грубишь. Зачем пришел — не рассказываешь. У меня тут гадалки случайно нет, чтобы раскинула, чем обязан. Вопросы какие-то, наверное, задавать будешь?

— У меня, Лёва, вопросов к тебе давно никаких нет. У меня есть информация.

Гельдман с интересом наклоняет голову. Он бы не был собой, если бы не пытался просчитать, сколько козырей у меня на руках.

— «Санкрист», Лёва.

Он ненадолго замирает. Стакан с виски застывает в его пальцах на секунду дольше, чем следовало бы. Но он быстро берет себя в руки и делает вид, что не понял.

— О, интересная тема. — Делает вид, что не при делах. — Только, Вадик, я не играю в иностранные игрушки.

— А твои деньги — играют, — спокойно парирую я.

Он ставит стакан на стол, откидывается в кресле и хмыкает.

Хозяин жизни. Один из немногих людей, кому мне каждый раз хочется втащить вот прямо от всей души и сердца, чтобы умылся кровавыми соплями. Иммунитет на эту гниду за двадцать лет у меня так толком и не выработался. Вот поэтому в свое время сразу открестился от карьеры политика — там таких «Лёв» вагон и тележка. У меня терпелка лопнет, каждой твари руку жать и улыбаться.

— Вадик, дорогой, ну ты же сам знаешь, как устроен мир. Везде схемы, везде посредники. Я не первый и не последний, кто через кого-то гоняет деньги. Разве ты сам никогда не пользовался удобными возможностями?

— Нет, Лёва. Я играю открыто.

— Верю, верю… — с ухмылкой тянет он. — Поэтому ты здесь, в моем казино, а не в суде и не в налоговой? Давай честно, Вадик, мы оба не святые.

Я наклоняюсь вперед, касаясь пальцами лакированной поверхности стола.

Так, чтобы лучше видеть его сытую морду.

— Разница между нами, Лёва, в том, что я знаю, когда остановиться. А ты — нет.

— Да где бы ты был, малыш, если бы старый мудрый Гельдман тебя уму-разуму не научил. Вадик-Вадик, по живому режешь. Я же тебя как родного сына любил.

Сына, блядь.

Лёве пятьдесят стукнуло в прошлом году. Да и выглядит он явно получше всех своих одногодок. Не был бы такой сукой, я бы его даже уважал за то, что держит себя в руках, не заплыл жиром и в тонусе.

— Давай только без этого цирка, Лёва. Я к тебе не за ностальгией пришел. И отцом ты мне никогда не был. Мы оба знаем, нахрена я здесь.

— Заматерел Вадик — это все понятно. А за базар ответишь? А то, говорят, ты борзеть сильно начал. Плечи развернул, тут прижал, там отжал. Людей нормальных из разных правильных рабочих процессов выдергиваешь. Кушать всем хочется, дорогой мой. Не у всех же жопная чуйка на бабло, как у тебя.

Он слегка прищуривается, и тоже наклоняется. Трет подбородок, где у него глубокий уродливый шрам.

— Юрку Завольского зачем-то обидел, — прищелкивает языком. — Чем тебе человек помешал?

— Да я его пальцем не тронул. — Растягиваю рот в издевательской улыбке. И уже откровенно стебусь: — Зуб даю, Лёва.

— Ох уж этот непуганый молодняк — как нехуй делать правильного человека в землю уложить.

— Ох уж эта непуганая старая гвардия, — подхватываю и развиваю, — только прижал — и сразу инфаркт.

— А Серегу Таранова…

Я просто слегка прищуриваюсь — и Гельдман захлопывает пасть. Даже типа извинение какое-то корчит на роже.

— И чего я тебя, сучоныша, тогда не грохнул, а?

Гельдман смеется — он реально жалеет, что я тогда не сдох.

Я тоже улыбаюсь. Мысленно благодарю за урок на всю жизнь.

— Вы пока маленькие — такие потешные, — продолжает упиваться, как он сам свято верит, игрой на моих нервах. — А как вырастаете — от рук отбиваетесь, старших уважать перестаете.

— Тебе мои отели зачем понадобились, Лёва? — возвращаю разговор на правильные рельсы. Так он долго языком чесать будет — попиздеть Гельдман любит.

— Так не твои еще, Вадик, не твои… — цокает языком. — И вообще — доказать бы надо сначала, а не предъявы кидать.

— Не пизди, Лёва. Если бы я хотел играть в загадки, то пошел бы в шахматный кружок, а не к тебе. Давай без наебалова. Мы же договаривались — я в твой огород не лезу, ты — в мой. Я правила не нарушаю, а ты меня поиметь решил — левые деньги заводишь через хуй знает что, инвесторов каких-то мутных суешь, моих непуганых янки беспокоишь.

Гельдман усмехается, но взгляд у него уже другой, настороженный.

Смотрит на меня и впервые за долгие годы вспоминает, что я — это не только дорогие костюмы и легальный бизнес. Я с ним могу не «выкать» и пафос свой рабочий снять, побазарить тоже запросто, если по-другому до него не доходит.

— Вадик, ты же умный человек. Ты же знаешь, что все мы — просто шестеренки в механизме…

— Ты мне сейчас не про механизмы рассказывай, а про конкретику. Иначе этот механизм без тебя, Лёва, резко начнет работать лучше.

Я чуть сильнее нажимаю пальцами на лакированную поверхность стола, скользя взглядом по самодовольной морде Гельдмана.

Лёва, сука, ты стареешь. Если бы я пришел к тебе вот так лет двадцать назад, ты бы уже не улыбался, а смотрел бы на меня так, будто решаешь, как именно мне удобнее сдохнуть. А сейчас ты тупо даже ситуацию не контролируешь.

Ну-ну.

Гельдман хмыкает, цепляет пальцами стакан с виски, делает небольшой глоток, но цедит прям жестко. Думает. Прикидывает, как лучше выкрутиться, какую лапшу мне навешать, чтобы я свалил отсюда и оставил его в покое.

Поздно, Лёва, думать надо было до того, как лезть в мою капусту. Может и надумал бы, что лезть не стОит.

— Так что за суета, Лёва? — подбадриваю его. — На кой хрен ты решил впихнуть мне своих левых инвесторов через «Сириус»? Или может мне тебе напомнить, что этот же самый фонд как раз перед сделкой внезапно стал связан с «Эдмар Инвест», который, если копнуть глубже, прямо или косвенно принадлежит твоей сучьей заднице? А потом через них внезапно появляются деньги на вход в мою историю? Совпадение, Лёва? Ну давай, удиви меня, расскажи, что это все чистый бизнес, что это не ты.

Он очкует — это я совершенно четко фиксирую по внезапно отбивающему по стакану чечетку мизинцу. Но еще что-то там хорохорится, снова делает лицо хозяина жизни. Как же я, блядь, ненавижу эту его манеру.

— Вадик, ты так говоришь, будто я в твои игры без разрешения полез. Это же просто бизнес. Ты же сам понимаешь: люди ищут, куда вложиться. Деньги любят движение, не могут они просто так лежать.

— Твои деньги пусть двигаются мимо меня, Лёва, — улыбаюсь ему широко, но так, что он стакан обнимает уже как родную мать. — В обход, через другую улицу, в другую сторону. У меня своя песочница, и твой инвестор в ней не играет.

— Вадик, ну не пори горячку. Чем тебе деньги мои не нравятся? — делает вид, что искренне недоумевает. — Или я тебя чем-то обидел? Так то давно было.

— Да меня от тебя, Лёва, мутит, вот в чем дело, — говорю спокойно. — Если бы ты просто делал свою грязь где-то там, не на моем поле, мне было бы похуй. Но ты решил через подставные структуры подсунуть мне своих блох. Ты решил, что я проглочу. И вот тут ты проебался.

— Это просто бизнес, Вадик, — опять повторяет он.

— У меня есть правило, Лёва: с гнидами дела не иметь. — Я даже интонацию не меняю, потому что — нафига? — Неважно, сколько у тебя бабла и какие у тебя связи. Я с тобой работать не буду.

— Принципиальный какой стал, — с едкой усмешкой тянет Гельдман. — Прям не узнаю. Давно руки отмыл?

Таращится на меня, видимо надеясь, что прошибет своим всратым авторитетом.

Да, у меня не все гладко в прошлом. Я это знаю. Но в отличие от Лёвы, я не застрял в том дерьме, в котором ворочался когда-то. Я вылез, почистился, сделал все сам. А он? Он просто сидит здесь как и десять, двадцать лет назад, раздает свои мутные схемы и до сих пор наивно считает себя непотопляемым.

Всё, Лёва, мир поменялся. «Вадик» вырос в «Вадима Александровича», и на хую его вертеть больше не получится.

Потому что с хуем у меня полный порядок, и я на нем могу даже вот эту суку хитросделанную повертеть, если до Гельдмана по-хорошему не дойдет.

— Ты вроде не тупой, Лёва, — говорю лениво. — Я не старые времена пришел вспоминать. Я пришел тебя предупредить. Мои отели и моих янки ты оставляешь в покое, прямо сейчас. И если еще хоть раз попробуешь зайти в мою сделку через левые фонды или мутных людей, разговаривать и предупреждать я больше не буду.

Поднимаюсь.

Нарочно небрежно смахиваю с пиджака невидимую пыль.

Краем глаза наблюдаю как Гельдмана все-таки перекосило.

— Не боишься, что я тоже начну загоняться? — огрызается он.

Я медленно, спокойно, так, чтобы он чувствовал, кто здесь задает правила, отрицательно качаю головой.

— Лёва, мне твой цирк нахуй не сдался, так что давай ладом. — Говорю это просто, без угроз, без надрыва. Как факт. — Кстати, хорошее у тебя казино. Мне нравится. Очень.

И вот теперь его улыбка становится натянутой.

Потому что Лёва, сука, Гельдман, мой намек прекрасно понял.

Я выхожу из казино, выдыхая в ночной воздух остатки раздражения. Внутри я держался безупречно, но сейчас в груди все еще отдает глухой брезгливостью. Это даже не злость. Скорее, привычное ощущение, что в мире слишком много людей, которым я бы предпочел не пожимать руку. Но приходится.

В салоне «Бентли» тихо, комфортно, даже музыку включать неохота.

Я трогаюсь с места и ловлю себя на мысли, что рука сама тянется к телефону. На часах почти десять, поздно. Откладываю.

За поворотом выруливаю на мост.

Взгляд снова падает на телефон.

Снова откладываю. Но на этот раз просто до следующего светофора.

Одно нажатие.

Гудки. По громкой связи в салоне они какие-то слишком в духе Барби — язвительные и колкие. Но все равно забавные.

— Не разбудил? — Говорю немного лениво, как будто просто вспомнил о ней между делами.

— Нет, — но я отчетливо слышу зевок. — Но уже лежу в постели.

Знаю, что Барби приезжает в офис всегда немного раньше остальных. И даже с учетом водителя, на дорогу ей все равно требуется время. Значит, встает она точно не позже шести тридцати. Для женщины с ее внешними данными, очень похвальная черта. Как и крепкий ум в ее красивой голове.

— Ты за рулем? — задает закономерный вопрос, ориентируясь на звуки на заднем фоне.

— Да.

— Позднее свидание, Вадим Александрович? — моментально бодается моя мелкая коза.

— Ага. С одной старой злоебучей проституткой.

— А производил впечатление порядочного человека.

— К тридцати восьми годам, Крис, я научился неплохо маскироваться под порядочного.

— И еще немножко зарабатывать, — сарказмирует Барби. — На самолетики.

— Типа того, — поддаюсь ее забавным шпилькам. — Ты же не ревнуешь?

Она издает звук, очень похожий на шипение чайника перед тем, как он закипит.

Хрен его знает, почему меня ее вредность всегда так приятно расслабляет и смешит.

— Возьми завтра с собой зубную щетку, расческу и что там еще у девочек в арсенале.

— Собираетесь замуровать меня в офисе на все выходные, Вадим Александрович?

— Собираюсь после работы отвезти тебя к себе.

— Эм-м-м-м… — Кристина все-таки впадает в ступор.

Абсолютно мне понятный. И даже похвальный, потому что ее здравомыслие привлекает меня не меньше, чем ее непрекращающиеся попытки бодаться со мной буквально по любому вопросу. Даже там, где уступить сразу ей мешает исключительно упрямство. С моей дочерью Кристине знакомиться не хочется, что полностью совпадает с моим личным желанием тоже с этим не спешить.

Завтра пятница. Я решил, что наше второе «свидание» мы можем провести без посторонних глаз и ушей.

— У меня квартира в «Престиже», — объясняю, — не нервничай, Крис.

— Значит, зубная щетка… — задумчиво повторяет она. — Намекаешь, что мне придется заночевать?

— Говорю прямым текстом. Только если пообещаешь не лезть ко мне в трусы.

— Клянусь, — слишком быстро и елейным тоном отвечает Барби.

— Пальцы скрестила сейчас? — Смеяться я не планировал, но с Крис по-другому просто никак.

— Обязательно.

— Спокойной ночи, Барби.

— До завтра, Хентай.

Я все еще не планирую спешить с сексом, хотя в принципе допускаю вариант, что завтра он случится. Кристина, к моему огромному удовольствию, не относится к тому типу женщин, которые считают секс — исключительно мужской хотелкой, и «дают» только из великой милости. Таких сразу видно, с такими я принципиально даже не связываюсь.

В Лори всего этого пафосного дерьма не было ни капли.

А вот что с Крис? Не вот с той стервой, у которой язык без костей, которую она из себя зачем-то старательно корчит, а под всем этим напускным? Девочка, которая запивает мясо — шампанским?