Глава сорок вторая: Барби

Вечер на калифорнийское побережье опускается не так, как в городе. Здесь нет резкой смены декораций, когда один щелчок невидимого рубильника выключает солнце и зажигает миллионы искусственных огней. Здесь все происходит медленно и плавно: небо из пронзительно-голубого становится сначала нежно-розовым, потом разливается по горизонту расплавленным золотом, и только потом, нехотя, уступает место густой, бархатной синеве, усыпанной звездами.

Лори не любит солнце, поэтому на пляж мы выбираемся только после его заката. Я не спрашиваю, почему. Возможно все дело в ее светлой коже — она такая белая, что иногда кажется почти прозрачной, добавляя ее образу резкий контраст с явно считываемой внутренней силой.

На большом, расстеленном прямо на песке пледе, возится с малышней их няня. Маша и ее зеленоглазая сестра копия — Аня, которую я мысленно окрестила «Мини-Лори», уже не хнычут, а с любопытством разглядывают погремушки. В переносном мини-холодильнике, который предусмотрительно притащил Вадим, позвякивают бутылки соком и водой, шампанское и белое американское вино — один из единичных случаев, когда оно мне действительно нравится.

Атмосфера до одури расслабленная, почти семейная. И от этого мне немного не по себе. Слишком непривычно. Слишком… хорошо.

Вадим и Шутов, тем временем, натягивают сетку для игры в пляжный волейбол. Два огромных, мощных, до неприличия красивых мужика. Оба в шортах и бессовестно топлес, босиком на песке. Я уже успела рассмотреть на смуглой коже мужа Лори татуировку вдоль по граду — от солнечного сплетения и чуть ниже: надпись рукописным почерком: «Собственность Валерии Шутовой». Я почти уверена, что эта надпись была сделала ее собственной рукой и перенесена чернилами на кожу именно в таком виде. Я заметила, что татуировка перекрывает какой-то шрам, от чего он — могу только догадываться, но лезть с расспросами не приходит даже в мою не слишком сейчас соображающую голову. Это не единственная татуировка на теле Шутова — есть еще три отпечатка детских ступней справа на ребрах. Две совсем крошечные, явно принадлежащие их с Лори близняшкам. Третья, самая верхняя, заметно больше. Это отпечаток дочери Вадима? Еще один вопрос, который я тоже не рискнула бы задать даже под пытками.

Я сижу в шезлонге, поджав под себя ноги, и делаю вид, что увлеченно разглядываю океан, а сама украдкой пялюсь на них. На то, как напрягаются мышцы на их спинах, когда они вбивают в песок. На то, как они смеются, перебрасываясь едкими, но беззлобными шутками. Между ними какой-то особенный вайб (не люблю это модное словечко, но в данном случае оно подходит просто идеально). Они явно не из тех друзей, которые тусят вместе на каждый праздник, но я почти уверена — несмотря на иронию и язвительность, вытянут друг друга из любой херни.

У меня внутри что-то неприятно колет. Зависть? У меня никогда не было такого друга, а у Вадима — целых два.

— Отличный вид, да? — слышу голос Лори, когда она заканчивает наносить солнцезащитный крем. С солнцем она явно абсолютно на «вы».

— Я уже жалею, что не прихватила наличку — парни явно заслуживают парочку баксов в трусы, — ляпаю первое, что приходит в голову.

— Я вообще-то про вид на океан, — говорит Лори.

Блядь.

Я открываю — и молча закрываю рот. И когда кажется, что она вот-вот выльет на меня парочку «ласковых» за то, что я пялюсь на ее мужа — громко смеется.

— Я шучу, Кристина, — качает головой. — Какой к черту океан, когда тут такая тестостероновая скважина!

— Боже, а я уже почти покаялась, — пытаюсь отшутиться, хотя на долю секунду правда поверила, что она может выцарапать мне глаза.

Агрессивной, а тем более неадекватной, она явно не выглядит. Она выглядит как женщина, которая точно не стала бы загораживать своего мужика от двух наглых американок в метро. Потому что она в нем уверена. А я почему не уверена, если Вадим не дает повода? Почему в голове все время зудит, как заевший код: «Ты недостаточно хорошая девочка»?

— Ну что, лентяйки, готовы потрясти задницами? — кричит Шутов, подбрасывая в воздух волейбольный мяч. Его белобрысая голова в свете зажженных на террасе фонарей кажется почти платиновой. — Играем парами или девочки против мальчиков?

— Мечтай, Шутов! — отзывается Лори, поднимаясь с соседнего шезлонга. — Против женской команды у вас вообще никаких шансов

Она тоже в шортах и короткой майке, встает, потягивается, уделяет пару минут дочкам, которые встречают ее внимание громким смехом. Эти белобрысые колобки вообще, кажется, смеются все время. Честно говоря, у меня были опасения, что два младенца в доме явно зададут нам всем жару, но они просто, блин, какие-то идеальные дети — спокойные, смешные, всегда за любую движуху, лишь бы с горой погремушек.

— Так что, исключительно во избежание вашего позорного мужицкого разгрома, — говорит Лори, пока идет к мужу, и я снова залипаю взглядом на ее татуированные руки, — предлагаю играть парами.

Я смеюсь немного нервно, потому что в волейбол играла последний раз еще школе, и то — в основном стоя в углу, молясь, чтобы мяч до меня не долетел.

Выбираюсь из шезлонга, ставлю бутылку с водой на песок, расправляю складки спортивного платья со скрытыми шортами. Наряд, прямо говоря, не совсем в тему, но когда я устраивала шопинг в Нью-Йорке, у меня как-то совсем вылетело из головы, что из холода и снега мы перенесемся в жару и пальмы, и это платье — чуть ли не единственная летняя вещь из тех, что я взяла из дому. Не считая купальника, в котором сейчас все-таки будет немного прохладно.

— Я играю как бревно, — говорю себе под нос, становясь на сторону Вадима. — Заранее прошу прощения за этот кринж.

— Эй, я вообще-то тоже в твоей команде, коза, — напоминает Авдеев, подходя ко мне и легко щелкая по носу. — Не сдавайся заранее.

Мы разбиваем первый «мяч».

Он летит так высоко над сеткой, что в первую секунду вместо мысли о том, куда бежать и как его отбить, я просто приставляю ладонь козырьком ко лбу и пытаюсь высмотреть его где-то, блин, как будто вообще за облаками. Вадим успевает отбить, но я даже не понимаю, как он в принципе это делает, если до сих пор в упор не вижу этот проклятый мяч.

После парочки разгромных раундов не в нашу пользу, я готова извиниться и «выбыть по собственному», потому что, очевидно, с семьей Шутовых Вадим в одиночку не справится. Они двигаются, как единый, идеально отлаженный механизм. Он знает, куда она побежит, еще до того, как она сама это поймет. Она принимает его подачу так, будто у них телепатическая связь.

А я просто мечусь по своей половине поля, как курица с отрубленной головой, и в основном — уворачиваюсь от мяча, с редкими косыми попытками его отбить. Не получается вообще никак.

— С такой криворукой слепой напарницей у тебя вообще нет шансов, — говорю со вздохом, когда пропускаю подачу от Вадима и он становится рядом, поднимает мяч с песка и прокручивает его в ладони. — Я думаю, с няней Шутовых у тебя и то больше шансов хотя бы не продуть впустую.

Он просто треплет меня по голову — и делает отличную высокую подачу.

Шутовы снова блестяще ее разыгрывают, а я снова вместо того, чтобы попытаться отбить удар, просто стараюсь не получить этим долбанным мячом по лицу.

Игра превращается в фарс. Вадиму приходится отдуваться за двоих, носиться по всему полю, пока я грациозно изображаю из себя элемент пляжного декора. После очередной моей «изящной» попытки отбить мяч пяткой, я жду взрыв хохота, но вместо этого слышу одобряющие хлопки Лори, шутку ее мужа о том, что вот именно так и происходят все его гениальные открытия — когда он делает то, что работать не должно, но оно почему-то, блядь, работает.

А Вадим каждый раз отдает мне мяч с немой поддержкой во взгляде.

Дает мне шанс — снова и снова, и снова.

Мне кажется, счет уже давно никто не ведет — очевидно, что мы проигрываем, но такое чувство, что заморачиваюсь по этому поводу только я.

В какой-то момент, после особенно сильной подачи Шутова, мяч летит с бешенной скоростью, кажется, прямо мне в голову.

Я даже успеваю его заметить, кажется, за секунду до неизбежного столкновения, но понимаю, что среагировать все равно не успею.

Просто зажмуриваюсь, готовясь к удару.

Но… ничего не происходит. Вместо этого я чувствую внезапно выросшую перед собой стену. Распахиваю глаза — и вижу закрывающего меня собой Вадима. Мяч глухо ударяется об его спину и отскакивает в сторону. Он просто закрыл меня, приняв удар.

Понятное дело, что это просто мяч, а не что-то смертельно опасное.

Что на Авдееве от него, скорее всего, даже синяка не останется.

Но у меня предательски и слишком быстро начинает щипать в носу. Я пытаюсь отстраниться, чтобы «грациозно» не растереть по его плечу свои сопли, но путаюсь в ногах и заваливаюсь назад без шанса противостоять силе притяжения. Вытягиваю руку, хватаюсь за Вадима — и мы падаем вместе.

Я — на мягкий теплый песок, он — сверху, но успевает выставить руку, чтобы не раздавить меня своим весом. Дыхание Вадима опаляет мою щеку, его сердце колотится так громко, что я слышу каждый удар.

— Все в порядке, Барби? — его голос обеспокоенный и чуть хриплый. — Не ушиблась?

Я мотаю головой, не в силах произнести ни слова. Просто смотрю в синие глаза, в которых сейчас нет ни насмешки, ни иронии. Только беспокойство. Настоящее, неподдельное.

— Все… нормально, — говорю я, наконец обретая голос. — Если ты вдруг захочешь заменить меня силиконовой куклой — считай, у тебя уже есть слепок.

Намекаю на свою вдавленную в песок тушку, а сама мысленно молюсь, чтобы он не вздумал ответить чем-то в таком же духе. Почему-то именно сейчас даже безобидная шутка о замене меня кем-то другим, кажется, размажет меня до костей. А может — и вместе с ним тоже.

— Черт, Крис, прости, я не рассчитал, — краем глаза замечаю за плечом Вадима встревоженное лицо Шутова.

— Ты в порядке? — Лори я не вижу, но слышу ее голос.

— Да, — шмыгаю носом, — пострадала только моя гордость.

Вадим поднимается, помогает мне встать. Отряхивает песок с моей одежды и волос. Его руки сильные, но прикосновения — на удивление осторожные. Он снова гладит меня по голове, как маленькую.

Улыбается.

И размазывает босой пяткой мой отпечаток в песке.

Игра начинается снова, но в какой-то момент мужчины увлекаются. Забывают про нас, про команды, про счет. Они просто перебрасывают мяч друг другу, отрабатывая пасы, делая какие-то сложные комбинации. Первое время мы с Лори еще пытаемся изображать бурную деятельность, но потом просто отходит к сетке и пару минут пялимся на этих здоровенных лосей. В том, как они носятся по песку и безупречно разыгрывают мяч, есть что-то завораживающее. Они похожи на двух хищников, играющих друг с другом — равных по силе и упрямству.

— Кажется, в ближайшее время мяч в атмосферу уже не вернется, — смеется Лори, кивая на увлеченных игрой мужчин. Ее голос вырывает меня из ступора.

Мы возвращаемся к шезлонгам. Пока Лори играет с детьми, я наливаю нам шампанское в бокалы. Мы растягиваемся в шезлонгах, пьем, а я вспоминаю, как Вадим растер проклятый след на песке и делаю вид, что совсем не растеклась от эмоций, а это просто пузырьки шампанского щекочут нос.

— И… как оно? — я киваю в сторону пледа, где весело агукают увлеченные погремушками близняшками.

— Воспитывать? Выносить? Родить?

— Боже, мне страшно от одного слова «выносить», — чувствую себя очень неловко из-за того, что не могу найти правильные слова в поддержку ее подвига. Хотя, справедливости ради, на упоротую мамашу она точно не похожа.

— Ну, наверное, примерно так же как и выносить одного, только в какой-то момент без помощи мужа сложно даже с унитаза встать, — смеется Лори, совершенно не комплексуя. Она просто чудесная — море обаяния, не натужного и ванильного, а абсолютно живого. — Димка пошел со мной на роды, и дочек на руки первым взял он. Ты бы видела лицо этого чертушки в тот момент, когда ему вручили два орущих комка. Он как будто вдруг понял, что это немного посложнее чем его самый гениальный БОТ.

Я держу замечание о том, что мужчина на родах — это очень… смело.

Я по-прежнему не думаю о детях и обо всем этом, потому что любая перспектива растянуться до размеров глобуса пугает меня до усрачки, но даже гипотетически, если представить… Я бы никогда-никогда не хотела, чтобы Вадим видел меня мокрой, красной, орущей и растрепанной. В лучшем случае через сутки, когда я уже приду в себя, нанесу макияж сделаю прическу и буду встречать его на больничной кофе в суперкрасивом белом пеньюаре.

Я легонько мотаю головой, выбрасывая оттуда всю эту чушь.

Боже, какой пеньюар, какие роды? Даже если отбросить в сторону все прочие нюансы — Авдеев не может иметь детей. У меня нет повода сомневаться в правдивости его слов — сложно представить, чтобы взрослый мужик без козьих какашек в голове, придумал про себя такое.

— Ты в отличной форме, — понимаю, что разговоры о детях и будущем триггерят какие-то мои личные страхи и к горлу снова подкатывает тошнота, спешу переключить тему. — После близнецов… боже, я бы сдохла за такое тело.

Ни капли не вру.

У нее просто идеальные пропорции — может быть, не такая выдающая пятая точка и грудь как у меня, но тело мускулистое, поджарое, с ярко выраженным рельефом на животе. Не классическими кубиками, но явно более острыми очертаниями, чем у меня. Я не жалуюсь и не комплексую, я всегда была абсолютно довольна своим телом. Но, блин, мое тело не выносило одновременно двух детей! А как бы выглядела я? Осталась бы моя задница такой же упругой? А грудь — не обвисла бы? Она у меня больше, чем у Лори — это видно невооруженным взглядом, значит, наверное…

— Ты сейчас так деликатно не заметила мои растяжки на жопе, — посмеивается Лори, без единого намека на кокетство или жеманство.

— Правда не заметила.

— А они есть, — она пьет шампанское, переводит взгляд с детей на мужа. А он, как будто чувствует — моментально поворачивает голову, и что-то говорит одними губами, пока раскручивает мяч на пальце, словно настоящий профессиональный игрок. — Хотела сделать лазерную коррекцию — они вроде не очень глубокие и светлые, но знаешь… Просто немного напрягало. А потом Шутов сказал, что они ему нравятся.

Я удивленно моргаю.

— Нравится? Растяжки?

— Ага, — Лори кивает, и нарочно снова подносит бокал к губам, как будто хочет скрыть слишком интимное тепло на губах. — Сказал, что это тело выносило его детей, а значит, оно уже по определению самое лучшее и самое красивое в мире. Что каждая эта полоска — это напоминание о том, как я была сильной. И ему абсолютно плевать на все эти глянцевые стандарты. Он любит меня. Такую.

Она говорит это так просто, так… обыденно, как будто рассказывает о погоде. А у меня в груди что-то обрывается. С грохотом летит в пропасть.

Я вспоминаю как сильно всегда старалась — кажется, еще с детства, потому что в голове зудело: «Нужно быть красивой девочкой, нужно быть безупречной». Что все двадцать пять лет своей жизни я только то и делаю, что пытаюсь достичь какого-то идеального идеала, потому что… Я даже не знаю, почему. Чтобы все те мужики, которые пялились на меня как на мясо, вдруг рассмотрели во мне — человека? Или чтобы Вадим увидел, что я не просто красивая куколка?

А кто ты, Кристина? Сама хоть знаешь?

Эти неуютные мысли я тоже отчаянно быстро выталкиваю из головы. Что за вечер сегодня такой — я буквально чувствую себя слепой и глухой танцовщицей на минном поле.

Лори, наверное, тоже улавливает мою нервозность — или все это буквально написано у меня на лице — но больше не форсирует никакие разговоры. Мы просто лежим в своих шезлонгах и «лапаем» глазами своих мужиков.

И я вдруг понимаю, чего мне хочется на самом деле.

Но эта мысль, хоть в ней нет ничего страшного, делает невыносимо больно.